Проклятые-4: Игры богов

Пролог. Лирой

«Только не сейчас, молю…» — паническая мысль Эвелин бьет в виски, прорываясь через нашу общую связь.

Воздух густой, как кровь, — дым, пепел и запах горелой плоти. Смерть здесь повсюду, она оседает на языке едкой горечью. Я несусь сквозь это адское месиво, подгоняемый первобытным ужасом, и выжигаю остатки своей магии крови, чтобы снести с пути очередную волну нежити.

Спину жжет огнем — память о когтях вендиго. Плевать. Боль не имеет значения. Сейчас главное — добраться до неё. Мой кровавый цветок. Моя Эвелин. Она попросила исцелить Кристофа, а потом замолчала. Слишком надолго. И теперь все мое нутро скручивает ледяной узел страха, каждый инстинкт вопит, что я должен быть рядом с ней. С моей хранительницей.

Проклятье, где же ты посреди этой бойни?

Вонзаю клинок в хитиновый панцирь твари из Пустоши — омерзительного гибрида скорпиона и ночного кошмара, — и в этот самый миг ледяные тиски сжимают сердце. Что-то… не так. Не просто не так. Непоправимо. Это кричит сама моя кровь.

«Что случилось? Где ты, ма сангфлуиш?» — мысленно взываю, спотыкаясь о тело павшего оборотня и отчаянно ища в хаосе битвы ее силуэт.

Высоко над этой симфонией агонии и стали золотой дракон Драксара делает крутой вираж. Он тоже ищет ее. За его спиной небо трещит от яростных разрядов молний.

«Цветочек? Отвечай нам, твою мать!» — грохочет его голос в моей голове. За кипящей яростью дракона я слышу его собственный, плохо скрытый ужас.

Голос Грэйва врывается в сознание, отчаянный, и тут же обрывается на полуслове. Тишина. Оглушительный вакуум. Пустота там, где мгновение назад была она. Наша связь… она не просто дала сбой. Она умерла.

А это значит…

Меня накрывает волна слепой паники. Мир сужается до одной точки — огромного, переливающегося пузыря толстого льда. Кристоф. Он там, с ней. Если я доберусь, если использую всю свою новую некромантическую силу…

И тут, словно в замедленной съемке, я ее вижу. Проклятая, грозная фигура, сотканная из самой тьмы. Она источает такой первобытный ужас, с которым не сравнится ни один кошмар. Никто из тех, кто бьется у ледяного щита, ее не замечает, но я застываю, парализованный, когда Жница поднимает свою призрачно сияющую косу.

Нет.

Воздух застревает в легких. Я не могу этого видеть. Этого не может быть.

Теневой плащ скрывает лицо богини. Она не смотрит на меня — никогда не смотрела. Но за один рваный, сдавленный вздох я чувствую его.

Разрыв.

Боль взрывается в пустоте, которая только что была Эвелин. Она вырывает из меня душу. Задыхаюсь и падаю на колени. Рев, который рвется из глотки Драксара высоко в небе, — это и мой рев тоже. Он рвется из каждой клетки моего растерзанного тела.

Эвелин.

Сквозь оглушающий звон в ушах я слышу тихий, еле уловимый свист. Звук, с которым Жница пожинает прекрасную, изломанную душу, в которую я так безрассудно, так отчаянно влюбился.

Нет. Нет-нет-нет-нет…

Заставляю себя встать. Ноги не слушаются, я бреду к ледяной глыбе, как пьяный. Мои пальцы почернели, онемели от смертоносной магии, рвущейся наружу. Лед под моим прикосновением обращается в пыль. Осколки оседают на окровавленном элементале. По его небрежно перевязанному лицу текут замерзающие слезы.

Эвелин безжизненно лежит у него на руках.

Ее нет.

Навсегда.

«Ты больше никогда ее не увидишь», — хихикает мерзкий шепот на краю сознания.

Мне нужны ответы. Мне нужна она. Но вид моей мертвой хранительницы настолько сюрреалистичен, что мир плывет. Температура вокруг нас резко падает. Лед с треском ползет по земле, замораживая траву, трупы и даже гуля, который бросился в атаку. Ледяные узоры расцветают от колен Кристофа. Вокруг нас начинает кружить густой, тяжелый снег.

В серой дали ожившего кошмара вспыхивает слепяще-синее пламя. Драксар. Обезумевший от горя, он обрушивает свой адский огонь на всех без разбора и на друзей, и на врагов. Он больше себя не контролирует.

А я… я не могу даже пошевелиться.

«Ты потерял ее. Мы же говорили», — глумится голос.

К нему присоединяется другой, до боли знакомый. Голос отца: «Туда и дорога этой никчемной дряни».

— Заткнитесь, — шепчу беспомощно.

Но они лишь хохочут в унисон, пока мой мир летит к чертям. Безумие скручивает нутро, и в этом новом, персональном аду эхом отдаются крики умирающих.

Я бы продал душу, чтобы ее вернуть.

Я бы сделал все.

Рядом материализуется Грэйв, с ног до головы в крови. Он роняет отрубленную голову лича и опускается на колени рядом с Кристофом. Его трясет. На мгновение на его лице отражается все, что чувствую я: первобытный ужас и беспросветное отчаяние. А потом связь рвется и для него. Наши волосы и одежда вздымаются, словно мы под водой. В воздухе пахнет озоном.

Я вижу, как Грэйв ломается. Его лицо становится пустым, страшным в своей пустоте. И он исчезает.

Мгновение спустя поле боя взрывается хором нечеловеческих визгов. Безумие явилось на нашу вечеринку. Гравитация сходит с ума, пока Эфирион прорывается в наш мир.

«Да начнется конец света», — каркают голоса в моей голове. — «Без своего Оружия вы все — лишь сломленные, проклятые наследия».

На этот раз они правы.

Но мне плевать.

Единственное, что имеет значение, пока безумие затапливает сознание, — это ее тело. Оно покрывается инеем в руках Кристофа. Я еще не до конца осознал, что ее нет, но знаю одно: я не позволю ей истлеть. Не позволю праху забрать то, что от нее осталось. Она сказала, что она моя. И она останется моей, где бы теперь ни блуждала ее душа.

Некромантия пульсирует в венах, пьянея от разлившейся вокруг смерти. Голоса в голове визжат, но я прорываюсь сквозь их гвалт, готовя самое мощное заклинание сохранения, на которое способен…

Но стоит мне сделать шаг к ней, к единственному, что осталось от моего мира, как ее тело тает, словно тень на рассвете.