Проклятый двор. Невеста вне времени

Глава 1

Они танцевали.

Каждый их взгляд, каждый взмах руки, каждый взгляд — всё это прожигало мне душу. Зал замер, заворожённый их грацией, их счастьем, их предательством.

А я стояла за колонной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь стучала в висках, горло сжималось, но я не позволяла себе ни звука. Ни единой слезы.

Я не имею на них права.

Драгоценности моей молочной сестры, фамильные жемчуга семейства Шерестиных, чей род восходил к боярству времён Алексея Михайловича, сверкали под рампами шикарной люстры, привезённой из Голландии.

Блистали золотые пуговицы зелёного кафтана Алекса, кавалера Маргариты, моей молочной сестры, которой я всегда восхищалась, кого любила и кому совсем немного завидовала.

Алекс выглядел ослепительно. Его улыбка, его низкий поклон, его пальцы, сжимающие руку Марго — всё это было моим. Он обещал. И он не сдержал слова, которого я не просила давать.

Они смотрелись прекрасной парой. Оба молоды, влюблены.

Я давно знала о чувствах Марго, как её называли домашние, намерения Алекса Чернышева тоже были понятны всем, кто знал, что он уже полгода, с тех пор как семейство Шерестиных сослали в это подмосковное имение, ездит к ним с визитами.

Он говорил, что делает это ради меня.

Александр Чернышев — офицер Измайловского полка, потомственный дворянин с немецкими корнями и барон, был у ног купеческой дочери Лизаветы Каликиной!

Но маман и сама госпожа Ксения Михайловна с первого месяца имели со мной продолжительные беседы о чести и необходимости девушки моих кровей и моего положения держать себя строго, когда в доме появляется блестящий офицер!

Я не искала с ним встреч. Я пряталась от его задумчивого взгляда, который он бросал на меня как бы случайно, и всё же это случилось.

Пылкое объяснение, которому я была рада и которого одновременно не желала всем сердцем!

— Я люблю вас, Лизавета Владимировна. Не думайте, я и в мыслях предлагаю вам что-то плохое.

Я смотрела в его лицо, когда мы чудом оказались наедине в гостиной, и не верила своим ушам. Не смела дышать и думать о том, что последует за этими сладкими речами. За пылкими признаниями. За поцелуем, вырванном у меня украдкой.

— Вы смущаете меня, Александр Петрович. Позвольте мне не слушать подобные речи.

И убежала, дрожа всем телом. А потом я жалела, когда он оказывал знаки внимания моей молочной сестре, с которой мы были прямыми противоположностями.

Я молчалива, она — весела. Я предпочитала книги, она общество людей знатных. Марго Шелестина была рождена, чтобы блистать.

— Я езжу сюда, чтобы видеть вас, Лизавета Владимировна, — как-то поймал меня за руку Алекс, и увидев мой взгляд, отпустил запястье. Извинился, но не за любовь ко мне, а за дерзость.

— Тогда что проще — идите к моей матушке и попросите моей руки, — ответила я.

— Я так и сделаю, жду разрешения опекуна, формально оно уже не нужно, но я не могу предать того, кто заменил мне отца. И мне надо знать, что вы тоже ждёте разрешения на наш брак.

Ложь. Всё — ложь.

— Вы очень таинственны, ваше благородие. Всё время пропадаете где-то.

— Я вынужден ездить в Петербург, но скоро увезу туда и вас, Лизавета Владимировна! И никто уже вас у меня не вырвет!

И снова попытался меня поцеловать, но я увернулась.

Алекс нравился мне как мужчина, да и кому бы мог не понравиться блестящий барон, заочно зачисленный в Измайловский полк, где никогда не был, наверное!

Зато он имел томный взгляд, мог смотреть так, будто от моей благосклонности зависит его жизнь, и не был наглым, как остальные ухажёры Марго, норовившие забраться под юбку купеческой дочке.

И сделать это мимоходом.

Между танцами и игрой в карты.

— Барон тебе не пара, Лиза, не тешь себя понапрасну, дочка, — увещевала моя мудрая мама, которая сразу заметила наши с Алексом переглядывания.

Она была купеческой вдовой, имела одного ребёнка — меня, и тряслась надо мной с младенчества. Ксения Шерестина — мама Марго тоже вдова видного сановника при покойном юном императоре Петре Алексеевиче — смотрела на меня благосклонно, даже дарила платья своей дочери, которые та не надевала больше чем четыре-пять раз.

Моя мама рассказывала, что госпожа Ксения тоже приходилась ей молочной сестрой, поэтому я могу быть уверена: меня не оставят без приданного. Самой купеческой вдове было почти нечего мне дать. Увы, перед смертью, у нашего батюшки дела шли не лучшим образом.

И вот наконец, моё тайное желание почти осуществилось. Госпожа Ксения накануне бала пригласила меня к себе.

Это была высокая, белокурая полноватая дама, сохранившая следы былой красоты. Как она любила повторять в семейном кругу: «На меня и его императорское высочество засматривался!»

— Лиза, ты девушка благочестивая, воспитанная правильно, с должным почтением. Я обещала твоей матери одарить тебя приданым, я сдержу слово. Завтра, как ты знаешь, состоится бал, возможно, мы скоро сможем получить разрешение вернуться в Петербург, так что медлить больше нет смысла. Ты барышня на выданье, прими от меня в подарок.

Ксения Михайловна открыла шкатулку, лежавшую подле неё на ломберном столике, и достала оттуда серебряную брошку в виде птички, расправившей крылья. Глаза у птицы были сделаны из крошечных агатов.

Я ранее не видела у них такое украшение.

— Это тебе мой покойный мой супруг в твоём младенчестве припас. Сказал, чтобы я тебе по совершенным лётам отдала.

Когда госпожа Ксения говорила о почившем супруге, всегда прикладывала к глазам платок. Я Павла Семёновича не помнила, умер он вскоре после кончины моего родителя.

— Покорнейше благодарю, Ксения Михайловна, за доброту вашу, за щедрость в воспитании моём, за образование домашнее, — лепетала я, холодея от мысли, что придётся остаться в этой глуши.

Ксения увезёт свою дочь в Петербург, когда кончится опала их семьи. А я останусь здесь. Неизвестно ещё одарит ли меня госпожа ещё чем-то кроме прекрасной броши.