Проклятый ведьмою дракон

Глава 10

Глава 10

Колыбель жизни

Однажды одна старая ведьма сказала – «Хоть мы и созданы для порчи, любить нам запрещать нельзя». Интересно, что она подозревала под этими словами? Что было в её голове, когда она об этом говорила? Наверняка песок и травы, что застилали глаза.

Ещё одна ведьма чуть позже ответила первой – «Любить нам запрещать нельзя, но не людей, а ведьмаков. Наш долог век, а век людей предельно мал, и все грехи они в себя впитали».

А дракон сказал им – «А нам любить вообще нельзя, но разве кто нам это запретит? И век наш долог, хоть и скучен, и свысока мы смотрим на людей, а про любовь мы и не знаем… ничего… не знаем…».

И, чёрт, как же этот дракон был прав! Прав от кончика хвоста до своих чёрных впадин носа и закрученных рогов! Прав во всём! Мы ведь даже и не задумываемся, что обычно означает это странное и опьяняющее слово – любовь… какой оно несёт за собой смысл, действие, или противодействие… в книгах часто пишут – любовь стачивает скалы и ломает оковы. Любовь, это как вода – не усмотришь, и она утечёт, а найти её после будет ой как трудно…

Но знаете, порой любовь подобна глотку свежего воздуха, или запаху, который ты не забудешь даже через сотни, если не тысячи лет. А найти источник уже не сможешь. Нет, не из-за того, что ты не знаешь, где этот человек. Просто ты не сможешь прийти к нему и заглянуть в его глаза, понять, что чувства за все эти годы даже ни на миг не угасали, и что ты всё ещё нуждаешься в нём. Нуждаешься так сильно, что плачешь по ночам, задыхаешься от собственного горя и понимания того, что… что любовь порой бывает вечна. Люди часто сравнивают её с болезнью – но болезнь ведь можно излечить, и больше не возвращаться к ней. Нет, любовь это… это кожа, с которой человек с первых дней своей жизни и до самого конца. Так или иначе, но разве мы лишаемся кожи? Даже на месте ран вырастает новая, заживая и не отличаясь от старой. Так получается, любовь это кожа, которую сколько бы не топил, не упускал из виду и не ранил, всё время остаётся при тебе, пусть и со шрамами, но всегда при человеке? Получается, что так…

Но почему любовь порой такая терпкая и до ужаса горькая, или наоборот – горячая и почти обжигающая? Что при мысли об одном ты буквально плавишься, а при втором только сердце странно дрожит, да дышать трудно? Это странно. Я не понимаю этого, ведь в моей жизни было так мало любви… её не дала мне мать, не посвятил в неё отец, и толком не разобралась я, скаля зубы об это чувство и как загнанный зверь прячась за злостью и недоверием. И пряталась долго, настолько, что уже и забыла об этом слове. До страшной ночи, которую ждала со страхом в сердце, со спутанными мыслями в голове, со слишком смелым взглядом… ждала и думала сбежать. Надеялась вырваться из собственных оков, а в итоге опалилась. И этот беспощадный огонь разъедал меня, опьяняя и растекаясь вином по венам, заставляя задыхаться от собственного бессилия и понимать, что я боюсь ещё сильнее. Боюсь поддаться этому чувству, стать его пешкой и быть скинутой с доски одним движением руки.

Вот так просто и ненавязчиво мир бы избавился от Лиссаны, дворцовой ведьмы с чёрным хвостом и золотым браслетом на ним, что окончательно запуталась в своих мыслях, пытаясь зарыться в мягкую простынь и буквально утонуть в подушках, от наслаждения вдыхая странный запах стиранной одежды и ландышей.

Кончик хвоста вдруг вздрогнул, заставив подозрительно вдохнуть вновь этот запах, ощущая под собой мягкую кровать, что совершенно не скрипела пружинами, и понять, что я не у себя. А где я тогда? Точно во дворце, как надеялась, и в какой-то комнате… и когда же я успела вчера сойти с дирижабля? А главное, самой дойти до гостевой комнаты и без задних ног повалиться на кровать, о которой могла только мечтать?

Подозрения один за другим проскальзывали в голову, заставляя хвост еле заметно подрагивать и всё же недовольно качаться из стороны в сторону, прежде чем раскрыть глаза и тут же поморщиться от слишком яркого света. Зарывшись носом в мягкие подушки и чувствуя на губах свои жёсткие волосы, я всё же заставила себя прислушаться, но кроме треска поленьев в камине и шороха листов так ничего нового и не услышать. А это уже странно… тут ещё кто-то есть, помимо меня. И лишь бы это не император, пускай даже Кристина, но не он…

Вздохнув и всё же оторвав тяжёлую голову от подушки и протерев заспанные глаза рукой, я поморщилась от слишком яркого света, льющегося из окон гостевой комнаты, кое-как сев и замерев. Я была в платье. В том самом платье, которое принёс Якоб и мне пришлось заменять Кристину, и оно… оно было беспощадно порвано на груди, по крайне мере тугой корсет точно был развязан в спешке, а после неаккуратно застёгнут всего одной пуговицей, которая и держала его на мне. Плюс нехватало рукава, оголяя бледную руку с короткими старыми шрамами. И, наверное, я издала слишком жалобный и тихий вопль, который всё же сорвался с губ, когда ледяные от страха пальцы сжались на копне рыжих волос. Шорох страниц тут же умолк, и раздались быстрые шаги и тюль резко отдёрнулась в сторону.

— Оно стояло больше моей жизни… — чувствуя, как сердце пропускает удар, прошептала я настолько тонким и затравленным голосом, что чуть сама себя не пожалела. – Это единственное платье, которое Кристина не успела порвать лично… — Я подняла голову, взглянув на даже ошеломлённо от неожиданности лицо дракона, который явно ожидал не этого. – Ах ты сволочь крылатая… не прощу!

И резко, что даже юбка затрещала от неожиданности, ринулась на него, как негромко звякнула серебристая цепочка, что оплетала правую ногу, и запнувшись об неё, я повисла на краю кровати, касаясь волосами тёплого пола.