Пронзи моё сердце , Дракон

Глава 1. Молния не промахивается

Говорят, в момент смерти вся жизнь проносится перед глазами.

Это неправда.

Я точно знаю, потому что видела достаточно людей на пороге. Они не вспоминают детство, не видят лица близких, не слышат музыку из фильмов про умирающих. Они видят одну секунду — ту самую, последнюю, — и она длится вечность. Одна секунда, растянутая до размеров всей вселенной.

Моя секунда выглядела так.

Левая рука на дефибрилляторе. Правая — на грудной клетке мужчины лет пятидесяти, который пятнадцать минут назад упал прямо в вагоне метро на «Площади Восстания», и теперь лежит на носилках в моём реанимобиле с таким видом, словно уже принял решение уйти, и только я, Соня Громова, врач скорой с шестилетним стажем, стою между ним и этим решением.

За окном — Питер. Чёрный, мокрый, ноябрьский. Фонари размываются в стекле от дождя, и небо над Лиговским проспектом похоже на рваную грозовую тряпку, из которой вот-вот начнут вываливаться молнии.

Третий разряд. Сердечный ритм — фибрилляция. Нехорошая.

— Давай, — говорю я тихо. Не Васе-фельдшеру, который суетится рядом. Не пациенту. Скорее — ему самому, этому мужчине без имени (документы ищут, ищут, уже нашли — Павел Сергеевич, 52 года, и на обороте водительских прав фотография, где он смеётся рядом с женщиной и двумя детьми). — Давай, Павел Сергеевич. Не сейчас.

Вася что-то говорит в рацию. Я не слушаю. Я считаю.

И тут небо решает вмешаться.

Молния ударила в реанимобиль так, словно небеса прицелились. Не рядом. В антенну на крыше, в металл кузова, в электрику, в дефибриллятор, который был у меня в руках.

Свет.

Не белый — синий. Ярко-синий, как экран включённого телевизора в тёмной комнате, только в тысячу раз сильнее. Свет, который не видишь — который чувствуешь всем телом одновременно, от пяток до макушки, как будто тебя вдруг превратили в проводник, в часть цепи, в точку, через которую проходит всё напряжение вселенной.

Запах палёного.

Мой собственный запах, кажется.

Грохот такой силы, что он перестаёт быть звуком и становится физическим ощущением — как удар в грудь, как стена, выросшая из воздуха.

И потом — темнота.

Такая глубокая, такая полная, что в ней можно было бы утонуть.

Я тонула ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать знать, кто ты.

Кто-то вылил мне на лицо ведро ледяной воды.

Я не метафорически — именно ведро. Именно ледяной. Именно воды. У меня хватило времени это осознать ровно за секунду до того, как осознание вернулось полностью, и вместе с ним — всё остальное: холод, жёсткая земля под спиной, запах травы и мокрого камня, и два голоса над головой.

— Она дышит?

— Дышит. Но одета странно.

— Всё странное, что падает с неба без крыльев, подозрительно. Связать.

— Погодите, может, она просто—

— Я сказал: связать.

Голос второго — тот, который «связать» — был из разряда тех, которые не обсуждают. Которые произносят слово, и оно тут же становится законом физики. Холодный, ровный, абсолютно уверенный в себе голос человека, которому никогда не приходилось дважды повторять одно и то же.

Я разлепила глаза.

Надо мной было небо.

Не питерское — не то серо-стальное, привычное, как старый шрам, небо, которое я видела над Лиговским проспектом пять секунд или пять часов назад. Другое. Тёмно-фиолетовое, почти синее у горизонта, бархатное, живое — и с тремя лунами разного размера, расположенными неправильным треугольником в верхней части небосвода. Большая — белая, обычная. Средняя — с лёгким желтоватым отливом. Маленькая — почти прозрачная, и она мигала. Не метафорически — буквально мигала, как лампочка с плохим контактом.

Три луны.

Я моргнула.

Луны никуда не делись.

— Она очнулась, — сообщил первый голос — молодой, с неловким облегчением в интонации человека, который боялся худшего.

— Вижу, — отозвался второй. Без облегчения. Без вообще ничего, кроме констатации факта.

Я повернула голову.

Их было двое. Первый — молодой парень лет девятнадцати-двадцати, рыжеватый, конопатый, в кожаном доспехе поверх тёмной рубахи. Лицо открытое, глаза карие и такие круглые от удивления, что он напоминал кота, который увидел огурец. Добрый кот. Испуганный.

Второй стоял чуть позади и левее.

И вот на нём мой взгляд застрял, как гвоздь в доске.

Высокий — очень, неприлично высокий. В тёмном плаще, застёгнутом на плечах серебряными застёжками в форме крыльев. Лицо — будто кто-то взял греческую скульптуру, пять минут подумал и решил, что мрамор недостаточно холодный, поэтому добавил живым глазам ещё градусов двадцать ниже нуля. Острые скулы, жёсткая линия челюсти, идеальный нос — та редкая порода лиц, которые выглядят красиво именно потому, что не стараются выглядеть красиво. Волосы цвета воронова крыла, убранные со лба — тёмные до синевы на свету от ближайшего факела (факел! у них тут факелы!). И глаза — серые, как грозовые тучи непосредственно перед тем, как они принимают решение испортить тебе жизнь.

Он смотрел на меня.

С выражением человека, который обнаружил в своём сапоге жабу и теперь с одинаковым хладнокровием рассматривает оба варианта: выбросить или изучить.

— Назови своё имя, — произнёс он. Не спросил — произнёс, как произносят условие задачи. — И не ври. Я почувствую.

Я, признаться, намеревалась сказать что-нибудь разумное.

Например: «Где я?» Или: «Что происходит?» Или: «Как долго я была без сознания и есть ли у кого-нибудь фонарик, чтобы проверить зрачки?» Или, в конце концов, самое важное: «Где мой пациент?»

Вместо этого из меня выпало следующее:

— Вы действительно думаете, что человек, который только что упал с неба, будет начинать знакомство со лжи? Мне банально не хватит на это сил.

Рыжий парень подавился смешком так стремительно, что, кажется, чуть не поперхнулся. Второй не шелохнулся. Ни один мускул. Только глаза — чуть сузились. На миллиметр.

— Имя, — повторил он.