Пропавшая истинная

Глава 1. Дом для конца

Катя

Я не бежала от жизни. Я просто ехала на свою последнюю остановку.

Старенькая «Калина» подпрыгивала на колдобинах, и каждый удар отдавался тупой, ноющей болью под правой лопакой.

Дорога в Черёмушки не была дорогой в привычном смысле слова. Это была скорее идея дороги — две колеи, между которыми упрямо пробивалась трава, и редкие заплатки из гравия там, где когда-то, наверное, пытались что-то ремонтировать. Я выключила кондиционер и открыла окно, пытаясь дышать. Воздух здесь был густой, настоянный на запахе прелой хвои, скошенной травы и цветущей липы. Он казался почти съедобным.

Я прижала ладонь к боку. Под тонкой тканью рубашки прощупывалась она. Моя личная, эксклюзивная, неоперабельная.

— Шесть месяцев, Катерина. Максимум семь, если организм решит поупрямиться, — сказал врач, не глядя мне в глаза.

Мама упрямилась восемь. Я, видимо, буду скромнее.

Деревня возникла из марева жаркого дня внезапно, словно выплыла из тумана. Одна улица, двадцать домов. Два с заколоченными окнами, один с провалившейся крышей. Мой был последним. Дальше начинался лес — густой, тёмный, даже в полуденном солнце казавшийся почти чёрным. А чуть в сторону, судя по карте, была речка.

— Ну вот и всё, — тихо сказала я отражению в зеркале заднего вида.

Отражение смотрело на меня светлыми глазами с бледного лица, которое когда-то, было красивым. Теперь кожа была прозрачной, почти пергаментной, под глазами залегли тени — не от недосыпа, а от усталости, которая копилась годами и наконец-то прорвалась наружу. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Губы — бледные, без следа помады.

Почти тридцать один год. Квартира. Работа в бухгалтерии. Мать, которая ушла, когда мне было девятнадцать. И вот теперь — шесть месяцев тишины.

Я заглушила мотор. Тишина обрушилась на меня не сразу. Сначала она была робкой, потом набрала силу и наконец придавила к сиденью плотной, ватной стеной. Ни гула трассы, ни соседей за стенкой, ни бесконечного, сводящего с ума городского шума. Только стрёкот кузнечиков и где-то очень далеко — еле уловимое журчание воды.

Я сидела в машине ещё минут пять, глядя на покосившуюся калитку. Мне не было страшно. Страх остался там, в городе, вместе с проданной однушкой, сочувственными взглядами коллег и белыми стенами онкоцентра. Здесь, в этой глуши, была только я и мой личный таймер.

Дом оказался хуже, чем на фото в интернете. Бревна потемнели от времени, зелёная краска на ставнях облезла, превратившись в лохмотья. Но крыша была целой, а печная труба не выглядела совсем уж безнадёжной.

Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старым деревом. Я обошла две пустые комнаты, открыла кран на кухне — из труб с грохотом плюнула ржавая вода, а потом пошла чистая, ледяная, с привкусом железа.

— Сойдёт, — сказала я пустоте. Голос прозвучал чужим, хриплым и тихим.

Разгрузка заняла почти два часа. Я была глупой: решила, что если буду делать это медленно, то не устану. Но тело, которому и так приходилось тратить все силы на борьбу с болезнью, взбунтовалось. Сумки с одеждой, спальными принадлежностями, полотенца. Пакеты с едой. Коробки с книгами — взяла с собой только те, что любила, остальные раздала. Небольшой набор посуды. Аптечки — целых три: обезболивающие, жаропонижающие, противорвотные. И маленькая, чёрная коробочка с морфином в ампулах — на самый крайний случай. Врач в хосписе выписала с грустной улыбкой: «Надеюсь, не пригодится».

Я тащила очередную коробку к крыльцу, когда ноги предательски подкосились. Я не упала — успела упереться коленом в ступеньку, — но коробка выскользнула из рук и с глухим стуком рухнула на землю.

Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Где-то под рёбрами, справа, кольнуло — коротко, остро, знакомо.

— Не сейчас, — прошептала тихо. — Пожалуйста, не сейчас.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Я осталась сидеть на ступеньке, прижав ладонь к боку, и смотрела, как по двору бегает тень от облака. Двор был большой, заросший высокой травой, в которой угадывались очертания когда-то аккуратных грядок. В глубине, за домом, виднелись яблони — старые, корявые, но с тяжёлыми, налитыми плодами. Рядом — вишня, слива. И какая-то груша, тонкая и высокая, словно тянущаяся к небу.

«Я умру под яблоней». И почему-то эта мысль не испугала, а наоборот — успокоила.

— Вам помочь?

Голос прозвучал так низко и неожиданно, что я вздрогнула всем телом и открыла глаза.

У калитки стоял мужчина.

Огромный. Это было первое, что пришло в голову. Не просто крупный — огромный. Широкие плечи, сильные руки, тёмная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, из-под которой проступали предплечья, покрытые сеткой мелких шрамов. Лицо — скуластое, с тяжёлым подбородком, заросшее короткой тёмной щетиной. Волосы — чёрные, короткие, подстриженные под машинку.

Но больше всего меня поразило не это. Меня поразил его взгляд. Тёмно-серые, почти стальные глаза смотрели на меня не так, как смотрят на больную, умирающую женщину. В них не было жалости. Не было любопытства. Он смотрел на меня так, словно я была частью пейзажа. Частью леса, которую он оценивал на предмет опасности.

— Я Егор, — сказал он. Голос был хриплым, словно он долго молчал. — Сосед.

Я медленно, с трудом поднялась, цепляясь рукой за перила. В боку снова заныло, но я стиснула зубы.

— Катя, — выдохнула я. — Я... купила этот дом.

Он кивнул. Его взгляд скользнул по мне — быстро, цепко, задержавшись на моей бледности и на том, как я осторожно держу руку у ребер. Потом он посмотрел на коробки в багажнике.

— Тяжёлые?

— Остались книги, — ответила я, чувствуя себя нелепо.

Он подошёл. Двигался он несмотря на размеры бесшумно, почти плавно. Поднял коробку одной рукой, словно там были одни перья, и отнес на крыльцо. И так несколько заходов.

— Спасибо, — сказала я. И тут же осеклась, потому что он сделал шаг ближе.

От него пахло лесом. Не тем лесом, который бывает в парке. А диким, непроглядным. Хвоей, сырой землёй, озоном перед грозой и чем-то ещё — резким, мускусным, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.