Пропитанные ядом

ПРОЛОГ: ПЕПЕЛ И ТЕНИ

Дубовая дверь кабинета вобрала в себя последние звуки дня, захлопнувшись с тяжёлым, живым стуком. Спиной, ощущая под сукном сюртука шершавую резьбу дуба, Дмитрий Бродский медленно сполз по двери на пол. Колени подкосились сами, предательски мягкие. Весь день, липкий и давящий, как болотная тина, вгонял его в каменные плиты, вдавливал в пропитанный воском паркет. В ушах стоял назойливый гул — отзвук часов в Совете, пустых взглядов делегатов, ядовитых, сладковатых словесных соболезнований по поводу «трагической случайности», испепелившей род Штокманов. Случайность. Горло сжала судорога, грозящая вырваться не смехом, а надсадным, истерическим хрипом, который он сглотнул, прикусив губу до крови.

Палец, холодный и одеревеневший, нащупал фарфоровый выключатель. Щелчок, сухой и одинокий. Свет арквейной лампы под зелёным абажуром хлынул в комнату неровной, пульсирующей волной, заставляя тени на стенах, обитых тёмным, чуть выцветшим штофом, дёргаться в немом припадке, удлиняясь и изламываясь. Воздух был густым коктейлем из воска, пыли с потрескавшихся переплётов старых фолиантов и едва уловимого, вечного запаха тины — родового аромата Бродских, который когда-то успокаивал, как дыхание родного болота, а ныне висел в лёгких тяжёлой, удушающей влагой, напоминая о корнях, что тянутся в самую грязь.

И тогда он его увидел.

В глубине вольтеровского кресла у потухшего, почерневшего камина, в самой гуще теней, сидела бесформенная масса. Неподвижная, она была лишь сгустком более темного мрака, пока взгляд, привыкший к полумраку, не выхватил из тьмы ослепительную, почти кощунственную белизну перевязанного предплечья, туго стянутого уже просочившимся сквозь марлю багрянцем.

Дмитрий застыл, став частью интерьера. Пальцы сами, помимо воли, потянулись к внутреннему карману сюртука, нащупывая под шёлком подкладки холодный клинок засапожника. В груди на мгновение воцарилась ледяная, абсолютная пустота, тут же вытесненная оглушительным, яростным гулом в висках. Не страх. После всего — после подписанных бумаг, после лечебницы Моргана, после пепла Штокманов — страх стал непозволительной, детской роскошью. Это было иное — холодное, острое, почти желанное ожидание нового удара судьбы, свиста рассекаемого воздуха.

— Кто здесь? — голос сорвался на хрип, глухой и чужой, рождённый где-то в спазме гортани.

Фигура в кресле дрогнула, тень шевельнулась. Свет лампы, будто нехотя, скользнул по лицу, высветив запавшие виски, искажённые усталостью и болью черты. Григорий. Муж Вереи. Учёный, втиснувший мир в рамки холодных формул и дистиллированных истин. Сейчас его взгляд был пуст и мутен, а под сломанной дужкой очков, запачканных копотью и чем-то тёмным, бурым, зияла свежая, сочащаяся ссадина.

— Виноват за вторжение, ваша светлость, — прошептал Григорий. Его голос был ровным и безжизненным, выдохнутым, но в нём, как натянутая струна, звенело сдерживаемое напряжение загнанного, прижатого к стене зверя. — Двери… были точкой наименьшего сопротивления.

Дмитрий медленно, с видимым усилием опустил руку. Не сводя с гостя пристального, тяжёлого взгляда, подошёл к резному дубовому бару. Налил в хрустальную стопу виски — тёмного, плотного, как воды ночной протоки, несущей в себе все отбросы города. Не предлагая, залпом осушил половину. Острое, обжигающее тепло разлилось по жилам, пьянящей волной ударив в голову, но так и не смогло растопить мёрзлую, вековую пустоту под сердцем.

— Ранен, — констатировал он, не задавая вопроса, просто отмечая факт, как погоду за окном. Взгляд, холодный и острый, скользнул по багровеющему, влажному бинту. — Говори. Зачем пришёл? Где она?

— Жива, — выдохнул Григорий, и в этом единственном слове, как в расколотой скорлупе, смешались хрупкое облегчение и бездонное, тонущее отчаяние. — Обе. Лидия и Верея. В пути. В столицу.

В груди Дмитрия что-то ёкнуло, оборвалось — короткий, болезненный спазм, где клочья безумной надежды пронзала острая, знакомая сталь тревоги.

— Кто? — его голос прозвучал как удар хлыста, коротко и безжалостно. Он сделал шаг вперёд, и его тень, огромная и безликая, накрыла Григория, поглотив последние клочки дрожащего света. — Кто напал?

Григорий попытался усмехнуться, скривить губы в знакомой учёной усмешке, но получилась лишь гримаса, обнажающая стиснутые, бескровные зубы. Дрожащей, неслушающейся рукой он поправил сломанные очки.

— Скорее всего, его люди... — Григорий сделал паузу, тяжёлую, влажную, надеясь, что Потомственный и порядочный Герцог догадается, о ком идёт речь, что имя это, как яд, уже висит между ними. — Но у них получилось зацепить.

Он кивнул на свою рану, коротко, резко, и Дмитрий понял — речь идёт о Ричарде Безупречном. Не нужно было произносить это имя вслух, оно отозвалось ледяным эхом в тишине кабинета, запахом озона после чуждой молнии.

— Гм... — не звук, а выдох, хриплый и безвоздушный. И с этим стоном тело Григория окончательно обмякло, голова беспомощно, по-детски откинулась на бархатную спинку кресла. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, вырвалась наружу, сотрясая его, как в лихорадке.

Ледяная ярость и тревога в Дмитрии вмиг уступили место холодному, отточенному как бритва расчёту. Раздавленный, обессиленный гость бесполезен. Мёртвый — катастрофа. Он резко, почти яростно дёрнул за шелковый, перетёртый шнур звонка, спускавшийся у стены в темноте. Почти сразу же, будто ждал за дверью, раздался сдержанный стук.

— Войди, Степан, — не оборачиваясь, бросил Дмитрий в пространство.

В кабинет вошёл сухопарый, как жердь, мужчина в безупречно сидящем строгом вицмундире, бесстрастный взгляд которого на мгновение, не более доли секунды, задержался на Григории, но не выдал ни единой эмоции, ни капли любопытства или удивления.

— Срочно. Лекаря. Из доверенных. И чтобы никто не знал, — распорядился Дмитрий, коротко кивнув в сторону кресла.

Степан молча, с почти незаметным движением склонил голову и вышел, растворившись в полумраке коридора бесшумно, как призрак.