Пропитанные ядом

ГЛАВА 18: ЦЕНА СТАБИЛЬНОСТИ

вет из окон в свинцовых переплётах бился о ковры персидской вязки, выхватывая из полумрака Зеркальной гостиной лишь унылые, пыльные пятна. Каждый звук здесь — приглушённый скрип паркета, шелест шелкового подола — отдавался в висках глухим ударом, будто молот бьёт по наковальне прошлого.

Дмитрий стоял, не прикасаясь к стульям с бархатной обивкой, впитавшей столетия молчаливых упрёков. Его дорожный сюртук, пропахший дымом их убежища и полынью оберегов, казался инородным телом в этой выверенной до последней пылинки роскоши. Напротив, в вольтеровских креслах, застыли две фигуры — Лилит и Лилибет, будто резные идолы на носу погребальной ладьи.

Лилит была безупречна. Платье цвета гнилой морской волны лежало без складок, жемчужное ожерелье впивалось в шею с иссохшей кожей, подчёркивая слабую пульсацию жабр. Лилибет, закутанная в кружевную паутину шали, перебирала край одеяла пальцами с тонкими перепонками. В её мутных глазах плавала не болезнь, а странная, настороженная пустота, словно кто-то смотрел из глубины колодца.

— Наконец-то ты почтил нас своим присутствием, племянник, — голос Лилит был сладок, как испорченный сироп. — Мы уже начали думать, что та женщина окончательно увлекла тебя в своё безумие.

Дмитрий молча скользнул взглядом по портретам предков на стенах. Холодные лица с нечеловеческими глазами, серебристой кожей. Судьи. Тюремщики.

— Я пришёл не для визитов, тётя. Вы оставили мне мало выбора. Ваши инспекторы, ваша клевета в газетах… Вы объявили войну, прячась за протоколом.

Лилит медленно моргнула, её веки опустились с влажным звуком.

— Войну? Какие драмы. Мы лишь пытались оградить тебя от неё. Твоя репутация… — пауза, дающая яду впитаться, — …ещё восстановима.

— Моя репутация? — он усмехнулся, и звук этот был ледяным. — Вы превратили её в пепел. Мой пост в Комитете. Жизни в доме Штокманов.

Воздух застыл. Пыль в луче света казалась неподвижной.

— Не говори глупостей, — прошипела Лилит, и слащавость исчезла, обнажив сталь. Она выдохнула, и голос её вновь стал ровным, но в нём зазвучала странная, вымученная нота. — Дмитрий, прошу, успокойся. Неужели ты всерьёз веришь, что мы причастны к тому пожару?

Он не ответил, лишь смотрел на неё, и этот молчаливый взор был красноречивее любых обвинений.

— Ты ошибаешься, дорогой мой, — она покачала головой, и в её голосе, предательски дрогнув, прозвучала обида, долго сдерживаемая и потому казавшаяся подлинной. — Да, я была против этого союза... — Лилит поднялась с кресла и плавно приблизилась к нему, её шёлк зашуршал, словно чешуя. — Я понимаю твоё бремя. Но пойми и ты нас. Нам тоже пришлось принести жертвы на алтарь семьи. Всю свою жизнь. Взять на себя заботу о тебе, когда ты остался один.

Она сделала паузу, давая ему прочувствовать тяжесть этого «долга».

— Бродским всегда было нелегко. Нам завидуют, нас ненавидят, стараются подставить... Но никто не знает, какую цену платил наш род за каждый камень в мостовых этого города. Наш статус оплачен не подлостью, а потом. И кровью. — Она остановилась у массивного семейного портрета, её пальцы с бледными перепонками легли на резную раму. — Мы с Лилибет потеряли брата. Нашу надежду. Твоего отца. Ему, как и тебе, многое не нравилось в устоях Старшего Света. Он пытался что-то изменить... и это против него же и обернулось.

Лилит обернулась, её взгляд стал пронзительным.

— Ты пошёл в него. Выбрал ту, в кого влюбился, вопреки всему. Но твоя мать... твоя мать была из нашей среды. Она понимала правила игры. А твоя Лидия... ваш союз вызвал опасный резонанс. Общество не готово.

Она снова приблизилась, и в её шёпоте слышалось нечто, похожее на искренность, столь же опасное, как и её яд.

— Но если ради твоего спокойствия нужно принести ещё одну жертву... мы уступим. Я и Лилибет. Для нас главное, чтобы ты был счастлив. — Её глаза, плоские и невидящие, упёрлись в него. — Но ты должен понимать, Дмитрий. За каждым решением, за каждым поступком... есть последствие. Всегда. И за твой выбор... тебе придётся ответить по самому строгому учёту.

Лилит медленно выдохнула, и её взгляд стал тяжёлым, назидательным, словно она обращалась к непонятливому ребёнку.

— Ты сейчас получаешь суровый урок от жизни, Дмитрий. Урок, который должен был усвоить ещё десять лет назад. В свои тридцать лет ты до сих пор не научился критически мыслить, а для мужчины твоего положения и крови — это непозволительная роскошь. Ты Герцог. Потомок основателей. А ведёшь себя как малолетний мальчишка, который набил карманы конфетами и думает, что этого достаточно, чтобы править кондитерской.

Она сделала паузу, давая каждому слову впитаться, как яду.

— Решение жениться на Штокман принял ты. Ты сам, Дмитрий, показал Ричарду Безупречному свою главную слабость — неспособность контролировать собственную жену и, как следствие, свой дом. А он... он просто воспользовался подарком. И теперь ты платишь по счёту. Не за брак. Нет. За то, что не сумел его отстоять. За то, что позволил ей публично осмеять тебя, а потом сам же, спасая её шкуру, признал её безумной, выставив на посмешище и себя, и весь наш род.