Пропитанные ядом

ГЛАВА 20: ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Тишина в кабинете была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией, густой и тягучей, как болотная жижа, вбитая в самые углы под сводами резного потолка. Она вбирала в себя каждый шорох, каждое движение воздуха, превращая их во что-то влажное и приглушённое: прерывистое, сдавленное дыхание, скрип сжатых пальцев о потёртую кожу кресел, короткий, подавленный стон, застрявший в горле, будто рыбья кость. Воздух, пропитанный тройным ядом — горькой полынью магических оберегов, едким духом выдохшегося виски и приторным, сладковатым смрадом невысказанного горя, — стоял неподвижно, и, казалось, стоит только чиркнуть спичкой, и он воспламенится, испепелив всех и вся. Эта тишина была живой, она пульсировала в такт невидимому сердцу, выстукивая ритм их, обшей потери.

Маятник старинных часов на камине из тёмного, почти чёрного мрамора, отмерял секунды с монотонной, безразличной точностью. Каждое «тик» падало в тишину, как камень в трясину, не вызывая ответной ряби, лишь увязая в ней без следа. Шесть часов. Шесть часов кряду этот мертвенный хронометр отсчитывал время, которого для Григория больше не существовало. Они, запятнанные копотью подземелий и чужим прахом, ввалились тогда в прихожую, волоча за собой самое тяжёлое бремя — безжизненный, неуклюжий свёрток, завёрнутый в его же плащ, от которого пахло дождём, порохом и железом. Память о том моменте была свежа, как незаживающая рана: скрип половиц под ногами, безмолвный укор слуг, отводящих глаза, и эта всепоглощающая пустота, в которую они рухнули, захлебнувшись молчанием.

Теперь они застыли в просторном, уютном и оттого невыносимом кабинете, где отсветы каминного огня дрожали на позолоте корешков в высоких шкафах и лениво ползали по бархатной обивке мебели, высвечивая потёртости и следы времени. Четвёртое кресло, глубокое, с вмятиной на сиденье и потёртыми локтями, где всегда усаживался Григорий, поджав под себя ногу и уткнувшись в свой потрёпанный блокнот, зияло пустотой, как вырванный зуб. Напротив, на столе из тёмного дуба, испещрённом царапинами и пятнами от чернил, аккуратно, как на параде, лежали его очки. Одна линза была разбита в звёздочку, и отблеск пламени играл в осколках, словно в слепом, невидящем зрачке. Этот простой предмет, лежащий так беззащитно, говорил о конечности бытия громче любых слов.

Дмитрий сидел, кутаясь в грубый шерстяной плед поверх расстёгнутого мундира. Его лицо, обычно твёрдое и собранное, было серым и восковым, кожа на скулах тускло отливала серебром, словно его присыпали пеплом. Он смотрел в камин, где потрескивали поленья, но взгляд его был пуст и обращён внутрь — туда, где в памяти стоял тот ослепительный, разрывающий сознание столб энергии, который он сам, ценой невероятного усилия, пытался сдержать, разорвать невидимые пуповины, связывающие их всех. Пальцы с едва заметными, тонкими перепонками между суставами судорожно теребили бахрому пледа, механически вытягивая одну нить за другой, будто пытаясь распустить саму ткань мироздания, приведшую их к этой точке.

Лидия откинулась в своём кресле, запрокинув голову на высокую спинку. Бледность лица была неестественной, мраморной, а под глазами, будто синяки, залегли густые, синевато-лиловые тени. Руки, лежащие на подлокотниках ладонями вверх, были туго перебинтованы чистым, белым полотном — её плоть не выдержала чудовищной энергии, с которой она вступила в контакт. Не двигалась, но за внешним оцепенением, за маской измождения, сквозил натянутый до предела, до дрожи нерв, готовый лопнуть в любой миг. Взгляд её, остекленевший от собственной боли, раз за разом непроизвольно возвращался к застывшей у окна фигуре Вереи, и в глубине запавших глаз мерцала беспомощная, острая тревога за подругу, смешанная с гнетущим чувством вины, ибо именно её дар, её неконтролируемая сила стала тем фитилём, что привёл к взрыву.

Верея не сидела. Стояла у самого большого окна, спиной к комнате, вглядываясь в ночь, за стеклом которой клубился туман, жёлтый, больной от отражённого света газовых рожков. Пальцы её, длинные и тонкие, с синими прожилками на тыльной стороне, вцепились в тяжёлый бархат портьеры так, что ногти, казалось, вот-вот проткнут ткань. Вся она была — один сплошной, болезненно натянутый мускул. С того самого мгновения, как с глухим, окончательным стуком захлопнулась дверца кареты, привезшей их сюда, она не изменила позы, не издала ни звука. Только тонкая мушка дрожи бежала по её спине, да зубы были стиснуты до боли, от которой звенело в ушах. Простое тёмное платье на ней всё ещё хранило горьковатый, едкий запах гари, чужих духов и его табака — последнее, что от него осталось, последний, неуловимый призрак, обёрнутый вокруг неё саваном воспоминаний.

Часы на камине с хриплым, металлическим вздохом, будто набрав в свои медные лёгкие воздух, пробили три удара. Звук, гулкий и тяжёлый, прокатился по застывшей комнате, встряхнув тишину, но не разбив. Лишь на миг дрогнули тени, прежде чем снова застыть в своих углах.

Первым заговорил Дмитрий. Голос его был низким, прокрученным через гравий усталости и сожжённым дымом.

— Знал, на что идёт. Все мы знали... — эти слова звучали как оправдание, которое он пытался найти не для них, а для себя.