Пропитанные ядом

ГЛАВА 21: ЦЕНА ЛОЯЛЬНОСТИ

Тишина после ухода Матери была густой и липкой, как остывающая смола. Впитывала в себя собственное дыхание, делая каждый вздох неестественно громким. Чудовищное предложение висело в воздухе отравленным маревом, и сладковатый, дурманящий запах власти смешивался с известковой пылью старинного особняка, создавая гремучую, тошнотворную смесь. Которое лежало между ними тяжёлым, незримым грузом, искушая и разъедая изнутри, как ржавчина.

Первой нарушила молчание Верея. Подняла голову, и следы слёз на щеках казались теперь всего лишь косметическим дефектом, случайной рябью на глади озера. Черты лица застыли в бесстрастной маске, отполированной годами жизни в клане Коробейников, той самой маской, которую когда-то с таким отвращением сбросила. Но в глубине глаз, таких же бездонных, как у матери, бушевала немая буря — ярость, боль и ужас перед тем бездонным цинизмом, что сквозило в каждом слове Матери.
— Ложь, — выдохнула она, и в этом одном слове была яростная, отчаянная попытка отгородиться от соблазна, отстроить плотину против наступающей ядовитой воды. — Всё та же изощрённая ложь. Подсовывает тебе самое сокровенное желание, чтобы ты сам надел на себя ошейник и назвал это свободой.

Дмитрий медленно покачал головой, не отрывая взгляда от потухшего камина, где угасающие угли напоминали раскалённые глазницы некоего древнего исполина.
— Ловушка? Несомненно. Но ложь... — он горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камня, — в её словах была чудовищная правда. Она не оправдывала поджог. Она просто констатировала износ механизма. И предложила нам стать новыми шестерёнками. Более прочными. Умными. Но шестерёнками.

— Шестерёнками? — Лидия с усилием поднялась с кресла. Тело ныло, каждый мускул кричал о перегрузке, но она выпрямилась, чувствуя, как «сгусток» внутри лениво шевелится, привлечённый вихрем их эмоций, этим ядовитым нектаром власти и отчаяния. — Предлагает нам стать соучастниками! Помочь сменить одних монстров на других, лишь бы занять место у их ног!

— Не у ног, — мрачно парировал Дмитрий, наконец отрывая взгляд от пепла. — Говорила о «сердце новой паутины». — Взгляд, тяжёлый и оценивающий, упёрся в Лидию, сканируя её, взвешивая. — Видит в тебе не инструмент. А угрозу. А лучший способ обезвредить не понятное оружие — не сломать его, а направить ствол в нужную сторону.

— И ты считаешь, мы должны подставить шею? — в голосе Вереи зазвенела сталь, та самая, что когда-то резала путы семейных условностей. — После того, что они сделали с Григорием? Назвала его «неосторожно сломанным инструментом»!

— А что будет, если мы откажемся? — Дмитрий повернулся к ней, и в его иссечённом морщинами усталости лице читалась безжалостная ясность человека, просчитавшего все худшие варианты. — Она станет нашим третьим врагом. И самым опасным. Она знает о «сгустке». Знает о наших планах. Нашла нас здесь. Мы будем раздавлены между молотом Старших и наковальней её амбиций. У нас нет армии, Верея. Только три измождённых тела и свинцовая безделушка.

Верея резко встала, её пальцы впились в бархат спинки кресла, побелев в суставах. Казалось, ещё мгновение — и ткань превратится в лоскуты.
— Так мы предаём всё, за что он боролся? Становимся такими же тварями, для которых нет ничего святого?

— А что есть у нас сейчас, Вера? — тихо, но чётко спросила Лидия. Все взгляды, острые и тяжёлые, обратились к ней. Она стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, с перебинтованными руками, но не сломленная, а собранная, будто пружина, готовая распрямиться. — Горе. Ярость. И три жизни, которые они приберут к рукам при первом же удобном случае. Мы можем пойти на героическую гибель, сохранив... что? Чистоту помыслов? Григорий умер не за чистоту. Он умер за правду. И Мать, сколь бы цинично это ни звучало, предлагает нам эту правду обратить против них же.

— Обратить? Присоединившись ко лжи! — воскликнула Верея, и в глазах мелькнула старая, детская боль от постоянного столкновения с этой семейной философией.

— Или... — Лидия сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый зелёный огонь, который прожигал тени в гроте, обративший Ричарда Безупречного в пепел и чёрное стекло, — ...использовать её же оружие. Она видит в нас пешек. А что, если пешки узнают правила игры и пойдут в атаку сами? Не из глупой отваги, а с холодным расчётом?

Идея повисла в воздухе, столь же опасная и соблазнительная, как и предложение Матери. Она пахла не сладким мёдом власти, а горьким порохом грядущего предательства.

— Двойная игра, — медленно, выверяя каждое слово, проговорил Дмитрий. В его позе что-то изменилось — сгорбленные плечи расправились, взгляд приобрёл привычную командирскую остроту. — Согласиться. Получить её ресурсы, её защиту... и в нужный момент, когда её новая паутина будет почти соткана, перерезать нити у самого горла.
— Это самоубийство, — прошептала Верея, но в её шёпоте уже не было прежнего отчаяния, лишь трезвая констатация риска. — Она чует предательство за версту. Я выросла в этих интригах. Она не ошибается.

— Но она не знает Лидию, — возразил Дмитрий, и в его глазах зажёгся проблеск старой, хищной расчётливости, того самого духа, что когда-то позволил ему бросить вызов системе. — И не знает, на что та способна. И не знает, что мы... что я... уже потерял всё, за что боялся. Игрок, ставящий не на богатство, а на жизнь, — самый опасный партнёр. И враг.

Дмитрий подошёл к столу и взял в руки свинцовый футляр. Застёжка щёлкнула с тихим, зловещим звуком, будто взводя курок.
— Она дала нам время до рассвета. Мы не будем тратить минуты на сомнения. Мы будем готовиться. — Он открыл крышку. Пуговица-маячок лежала внутри, немым укором и единственным осязаемым козырем против целого мира. Он захлопнул крышку с решительным щелчком. — Мы примем её предложение. Но создадим иллюзию, что это она нас приручила. Мы будем идеальными, послушными винтиками. До того дня, когда сорвём резьбу на всей её машине.