Прощайте, Ваше Высочество

1

Любимому мужу.

Спорим: мне никогда не надоест

посвящать книги лучшему мужчине на свете?

Существуют люди тревожные, но способные жить обычной жизнью. Просто есть у них такая черта характера. Они более чувствительны к критике, нуждаются в эмоциональной поддержке, склонны избегать конфликтов и боятся быть отвергнутыми.

Но я не из их числа. У меня тревожное, что б его, расстройство. Да, самое настоящее, которое доктор с соответствующей специализацией подтвердил и даже лечение назначил. В сумочке не леденцы лежат, а противотревожные препараты. И само их присутствие уже немного успокаивает. Хотя это не имеет никакого смысла. Ведь все знают, что лекарство помогает, только если его пьёшь, а не когда оно на полочке лежит. Но тут срабатывала какая-то фармакологическая магия.

Тревожное расстройство у меня сопровождалось бессонницей, головными болями напряжения, РПП и, как следствие, проблемами с желудком. Про такие мелочи, как катастрофизация и перфекционизм даже говорить не стоит. Мелочи же, право слово.

Нет, сейчас я, можно сказать, в порядке. Мне уже двадцать один. Я работаю. Живу отдельно от своей нетрадиционной однополой семьи. Об этом, что ни день, политики из телевизора орут, обещая нас от этого ужаса защитить. Да только у нас в провинции, традиционно, большая половина семей – именно такие: ребёнок, мама и бабушка. Иногда к ним присоединяется прабабушка, как в моём случае. И, вот совпадение, все их мужья свалили за хлебом ещё в начале отношений, оставив жену с младенцем на руках.

Если честно, я не знаю, что страшнее. Когда это женское царство воспитывает сыночку-корзиночку, в надежде, что наконец-то у них в семье появится мужчина, который никогда и никуда от них не уйдёт. Или, когда эти три разновозрастные женщины воспитывают четвёртую, программируя её на неудачи и одиночество. Ведь их, таких прекрасных и замечательных бросили, а, значит, и эту девочку бросят. Обязательно бросят. Потому что она, в отличие от них, совсем некрасивая, глуповата, ленива и совершенно испорчена отцовскими генами. Список недостатков можно перечислять до бесконечности, потому что причинам для их недовольства нет конца.

В этой малышке будет найдена тысяча изъянов, на которые с удовольствием будут указывать старшие. Но, даже если зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать придирок, ничего не изменится. Женское многоголосье всё равно будет звучать в её голове: «Ты послушай. Кто тебе, кроме нас, правду скажет? Мы же самые близкие. Мы же хотим, чтобы ты могла стать лучше. Кому ты вот такая нужна? Ну, за что нам такое наказание? У всех дети как дети, а ты…»

А ты, хоть умри, не станешь достаточно хорошей, чтобы они прекратили говорить тебе гадости, прикрываясь любовью и лучшими побуждениями.

Каждому ребёнку требуется место, где он будет в безопасности, где можно расслабиться и просто отдохнуть. Но у меня его никогда не было. Огромная социальная тревожность не давала найти его за пределами нашей квартиры. А дома всегда были мама, бабушка и прабабушка, которые стремились сделать из меня свою прекрасную копию, ежеминутно указывая на то, насколько я их разочаровываю.

У меня ничего не получалось с первого раза. Оценки были средними. Внешность ничем не примечательной. А характер, вообще, «в ту дурную отцовскую породу» пошёл.

Они яростно лепили из меня полную мою противоположность. А я им позволяла делать это. Потому что знала: любое сопротивление будет подавлено, и никто не встанет на мою защиту.

Мать, бабка, и прабабка всегда выступали единым фронтом, умело перетягивая на свою сторону всех окружающих. Отец жил с новой женой и её двумя дочками, которых он искренне считал своими. Его родители терпеть меня не могли. Причём настолько, что специально переходили на другую сторону улицы, чтобы не здороваться лишний раз. А родне рассказывали про то, что я — ребёнок нагулянный и к их семье не имею никакого отношения.

Эти люди и мне однажды такое сказали, на что получили предложение сдать тест ДНК. Если всё так и есть, почему мой отец до сих пор алименты платит? Пусть докажет свою непричастность к моему рождению и живёт себе счастливо. На что мне заявили: они и без всяких тестов знают правду.

Кому я ещё могла пожаловаться? Учителям? Это даже не смешно. Они, совершенно очарованные моими родственницами, не верили ни одному моему слову, считая лгуньей, которая таким образом привлекает к себе внимание.

Так уж вышло, что взрослые чаще верят другим взрослым, а не детям. Особенно, когда речь идёт о домашнем насилии. Ведь если они поверят ребёнку, придётся что-то делать. Проще сказать себе: «Это их семейные дела, которые меня не касаются».

Мы с моей семьёй жили в двушке: я с прабабушкой в одной комнате, а мама с бабушкой — в другой. И это сжимало моё личное пространство до размеров крошечной детской кровати. Хотя и там мне не давали покоя. Я, видите ли, не так сплю. Ворочаюсь сильно. Отчего кровать скрипит, а постельное бельё скручивается. Можно подумать, кто-то способен контролировать свои движения во сне? Но родственницами это воспринималось, как ещё одно доказательство моей плебейской натуры. Они же, как истинные аристократки спали спокойно, не создавая на постельном белье ни единой лишней складочки.

Наверное, я не сошла с ума и не вышла в окошко, а отделалась лишь генерализованный тревожным расстройством, только благодаря книгам. Я забиралась с головой под одеяло, настраивала самую низкую яркость на экране смартфона и читала.

Конечно, мне, как любому подростку хотелось зависать в Ютубе. Но наушники в моей семье были под строжайшим запретом. Ведь они портили слух. А смотреть видео без звука — это такое себе удовольствие.

Читать «всякую непотребную ерунду» мне было запрещено. Днём — потому что «Лучше бы уроками занялась — стыдно в дневник заглянуть». А ночью — потому что «Ночью надо спать. А если не хочешь спать, садись за уроки. Как ты в мед поступишь с такими оценками?» К слову, поступление в мед было их решением. Меня никто не спрашивал. Но им же виднее. Они свои жизни прожили и мою прожить уже приготовились.