Прощание (*)

Прощание (*)

(*)

– Входите, – Рамос посторонился с тихой и спокойной вежливостью, какую сам воспитывал и выращивал в себе всю свою жизнь. А что оставалось ему? Он смирился с незавидной своей физической слабостью, которая была бы поправима, но вот хромота… незавиден был его путь, и он сам понимал всё это, но нёс со смирением.

А на кого было бы гневаться? На Господа? Так поди, достучись! У него дел других хватает, чем за всякой Алькалой смотреть, да за жителями его.

– Всё готово, входите, – новый гость не заставил себя ждать, Рамос тоже посторонился, пропуская посетителя. Конечно, он мог бы отойти в сторону или вовсе удалиться к телу, чтобы не отступать каждый раз перед каждым новым гостем, но ему хотелось засвидетельствовать почтение каждому, кто сегодня пришёл и ещё взглянуть на них.

– Спасибо, что пришли, – Рамосу было не слишком-то удобно каждый раз менять положение, хромота уже давала о себе знать усталостью, но он всё равно оставался на своём посту, не желая сдаваться и желая засвидетельствовать лично всех, кто пришёл сегодня проводить самого заметного и самого тихого при том человека белокаменной Алькалы.

Наместник появился последним. Шёл с женою, сгорбленный и несчастный. Он пришёл последним не потому что не хотел идти или считал своё присутствие слишком уж важным – напротив, он бы точно не пропустил такого прощания и пришёл бы вопреки всему и всем. Просто он не мог собраться с мыслями. Тяжело провожать старых друзей. Во-первых, тогда и сам вспоминаешь насколько ты стар. Во-вторых, тогда теряешь какую-то важную часть своего бытия, ведь дружба наполняла жизнь господина Ганузы последним теплом. Да, оставалась работа и жители, которые нуждались в энергии и заботе наместника – этого не отнять, но не было ни любимой дочери, ни старого друга, с которым можно было бы поболтать честно и искренно о многих вещах.

Не из болтливых был Конрад. Ни с кем до конца не был он так болтлив и откровенен, как с тем…

Лицо Гануза потемнело от мысли об этом человеке. Ворёнке, недостойнике, что жил в самом сердце Алькалы, что пользовался его, наместника, расположением и доверие которого предал следом за доверием принявшего его как родного Конрада, когда решил снимать украшения с мёртвых.

Теперь Конрад сам мёртв. А Гануза был против поездки его в столицу! Чуяло сердце, что нельзя ему туда, что не стоит отправляться к тому ворёнку, что жизни ему не будет и покоя!

– Кого-то ещё ждём? – спросил Гануза, чтобы тишина не была такой страшной.

– Кто хотел прийти – тот пришёл, – ответил Рамос и отступил, пропуская последнего и самого важного гостя.

Конрад всю жизнь считал себя незаметным. По сути, так и было. Но он был незаменим. Все мертвецы Алькалы прошли через его заботливые руки. Все, кто погиб, кто был сослан столицей с болезнью, все принимали его последние заботы, и его руки – руки мастера смерти приводили в порядок искажённые последними муками лица и восстанавливали тело для последнего прощания. Конрад работал уединённо и быстро, он всегда почитал смерть и знал, что таится за её завесой, каким холодком она ступает по залу, где покоится мертвец, ожидая последних прощаний.

Конрад знал всё это и любил людской род. Каждого, кто попадал к нему, он готовил к последнему ходу с привязанностью и любовью человека, который совершает последнее благо для другого человека. У него не было врагов, у него не было ненависти и никогда не было ничего вроде страха или злорадства. Смерть была частью его жизни и он был готов к ней, наверное, всю свою жизнь. Он почитал смерть, но не боялся её, зная, что она всего-то навсего неизбежна.

И теперь он сам покоился на последнем ложе.

Напрасно он всю жизнь считал, что его ухода никто не заметит. Алькала заметила. Белые стены огласились траурным колоколом, созывая всех, кто желает, для последнего привета. И многие жители, даже те, кто пугливо переходил на другую сторону дороги, завидев его, точно на нём самом была печать смерти, пришли сюда, хоть и держались в углу.

В Конраде не было никакого земного расчёта, была лишь бесконечная привязанность к ближнему, и ближним оказывался тот, кто лежал у него в мертвецкой.

Теперь этого человека не было и Алькале предстояло оплакать его.

А ведь мог жить бы да жить! Дался ему этот чёртов Маркус! Ушёл и ушёл, бежал, поганец, от справедливого гнева, в столицу, желал устроиться там, да жить припеваючи. А не вышло – обломались молодые зубы о старую, но всё ту же песню – в столице своих умельцев некуда девать, куда чужих ещё пристроить?

По этой причине Рамос когда-то остался в Алькале, отказавшись ехать учиться в столицу. А Гануза предлагал, настаивал, да сердился, хотя по сердцу ему была привязанность этого хромоного юнца к родному городу.

А Маркус решил попытать удачи. Бросился в кипение жизни, что чужой была для него, да чужой и осталась. Да добро бы совесть чистую имел, может и повёл бы его господь другой дорогой, ан нет! Нечиста была совесть Маркуса. Затосковал он в Алькале, и, находясь в обучении Конрада, принялся пользоваться тем, что первым видит мертвецов. Даром даже то, что не взял он в итоге ничего из украденного с собой, даром и то, что вернул – сам факт, само то, что надругался над мертвецом, да обокрасть его хотел, да выразил непочтение к смерти, предав всё то, что вкладывал в него Конрад – вот того не простила Алькала.

Да и Господь, видно тоже. Ему хоть и нет дела до мелких людишек, а уж тем более жалких воров у смерти, а всё же, похоже, дотянулась расплата и до Маркуса.

В столице перешёл он на тяжкий труд, единственный, который нужен был столице, да из которого нельзя было никак уж выбраться, раз ничего иного не имелось – ни связей, ни особенной ловкости, ни удачи, которую надо ещё заслужить – ничего.

Отговаривали Конрада ехать… к чему? Маркусу всё равно в Алькалу хода нет, покуда есть те, кто помнят грехи его. А он поехал. Умом всё понимал, и вину Маркуса лучше многих видел, а всё же – что значит ум, когда сердце не на месте?