Прошу спасти, или Барс для Колючки

Глава 1. Дно

Подошвы стоптанных кроссовок скрипели по обледенелому асфальту. Я шла, вжав голову в плечи, руки глубоко в карманах куртки, которую носила уже четвертый год подряд. Воротник натирал шею, но это была мелочь на фоне того, что ждало впереди.

Еще один день. Еще один визит в ад.

Двухэтажка маячила впереди, как надгробие над моим прошлым. Некогда белая, а теперь грязно-серая, с облупленной штукатуркой и забитыми досками окнами на первом этаже. Даже здесь, на улице, чувствовались запахи затхлости и перегара, впитавшиеся в стены за годы.

Мимо прошел, пошатываясь, мужик в рваной телогрейке. Бормотал что-то себе под нос, не поднимая головы. Из подъезда, откуда несло вонью мочи и плесени, вышли двое – тощие парни с пустыми глазами и дергающимися челюстями.

Наркоманы. Узнаю с первого взгляда.

Они проводили меня оценивающими взглядами, и один сделал шаг в мою сторону.

– Э, краля, есть что занять? – сипло бросил он, облизывая потрескавшиеся губы.

Я даже не взглянула на него. Прошла мимо, как сквозь пустоту.

Привычка, выработанная годами. Не показывай слабость. Не показывай страх.

Еще одно подтверждение в копилку – все они, мужики, одно дерьмо. Грязь, которая хочет затянуть тебя в свою трясину.

Кроме Дэна, конечно. Но Дэн был исключением Алисы¹, моей лучшей подруги, которая пару лет назад обрела свое счастье, и это исключение только подтверждало правило. На миллион подонков рождается один Дэн. Не надейся, Ася. Никогда не надейся, что что-нибудь может быть лучше.

Дверь в квартиру была не заперта.

Петли скрипнули жалобно, когда я толкнула ее, и волна знакомого, тошнотворного смрада ударила в нос – перегар, немытое тело, старая еда, сырость. Я зажмурилась на секунду, собираясь с силами.

Пару шагов. В зале, на голом, грязном линолеуме с облупившимся рисунком, лежала мать. Спала тяжелым, хриплым сном, раскинув руки. Пустая бутылка валялась рядом, еще одна – под диваном. Комната напоминала помойку – однокомнатная клетка, пропитанная безнадегой.

– Марика? – позвала я тихо, сжимая ладонями ручку сумки с продуктами и игрушками.

Слабый отклик донесся с кухни. Сердце замерло в привычном комке. Я прошла туда, обходя разбросанный мусор.

Малышка сидела в углу, на холодном полу, поджав ноги под себя. В руках у нее были осколки – зеленого и коричневого стекла от разбитых бутылок. Она аккуратно перебирала их худенькими пальчиками, выкладывая какой-то узор на грязном линолеуме.

– Маришка! – я бросила сумку и бросилась к ней, опускаясь на корточки и выхватывая смертоносные «игрушки» из ее рук. – Я же просила не трогать это! Порежешься же!

Осмотрела ее ладошки – пока целые, слава богу.

– Но так красиво, – тихо сказала она, глядя на меня большими, слишком взрослыми для пяти лет глазами. Не карими, как у меня. Даже это не связывало нас внешне. – Как мозаика получается.

– Я недавно покупала тебе пазлы, милая, – голос сорвался, выдавая отчаяние, которое я пыталась скрыть и от самой себя и от ребенка. – Настоящие, красивые. С принцессами, где они?

Марика покачала головой, и ее тонкие плечики сгорбились под старым растянутым свитером.

– Папа их выкинул. Сказал, что это хлам и занимают место.

Я сжала зубы так сильно, что больно стрельнуло в висках. Конечно, выкинул, ага. Наверняка, продал, как и все теплое, что я приносила. Как детские книжки, нормальную одежду. Как надежду на нормальное детство этой крошки.

Достала из сумки банан – для Марики это был деликатес, роскошь.

– На, солнышко, кушай, – я присела рядом с ней на грязный пол.

Малышка взяла банан обеими руками, с благоговением, будто это был драгоценный подарок. Начала чистить его сосредоточенно, высунув кончик языка, а я смотрела на нее, и комок в горле становился все больше, словно стекла проглотила – и не выплюнуть, и не проглотить.

Пока она ела, медленно, маленькими кусочками, растягивая удовольствие, я пошла в зал. К матери.

Стояла и смотрела на нее сверху вниз. На это бледное, опухшее от пьянства лицо. На синяки под глазами. На грязные, спутанные волосы.

Когда-то она была красивой, я даже помнила фотографии – молодая женщина с яркими глазами и улыбкой. Когда-то она пела мне колыбельные, укрывала одеялом, целовала в лоб.

Теперь это была лишь оболочка, наполненная ядом до верху. Ядом, что разрушал все вокруг себя. И самое страшное – она и Марику обрекла на эту жизнь. Так же, как когда-то обрекла меня.

– Где отец? – мне не удалось скрыть презрения в голосе.

Мать что-то промычала, не открывая глаз, попыталась перевернуться на бок, забраться на диван. Не получилось – рука соскользнула, и она осталась лежать, раскинувшись.