Прости за любовь

Глава 18

Влад

В следующий раз прихожу в себя от ласкового поглаживания по лбу. Рука теплая и мягкая, я тянусь за этим прикосновением, когда оно прекращается, но тело не слушается. Деревянное, всё перебитое и неподвижное, оно диктует свои правила.

— Чччерт, — ругаюсь сквозь зубы.

Глаза не открываются и даже голову толком не повернуть. А рука со лба исчезла, и сразу стало холодно и больно.

— Что такое? Врача, Влад? — Ладин голос тихий и встревоженный.

— Нет. Ща. Глаза разлеплю.

Я пытаюсь поднять руку, но в ней, оказывается, вставлена капельница. Лада перехватывает запястье и ругает.

— Лежи. Нельзя дёргаться. Вену проткнёшь. Никит, позови врача.

Я слышу тяжёлые шаги и хлопок двери. Глаза наконец-то с трудом открываются. Облизываю губы, они все полопались и пекут. В горле пересохло.

— Лад, пить дай.

Она всовывает мне в рот трубочку, я с трудом отпиваю пару глотков. В боку ноет, ребра, сжатые в корсете, не дают толком дышать. Нахожу взглядом Ладу, ощупываю её с ног до головы. Она бледная, с синяками под глазами. Волосы небрежно заколоты, ни следа помады и косметики на лице. В тёмно-синей водолазке под горло выглядит как чёрно-белая фотография. Безжизненная.

— Лад…

— Помолчи. Может, тебе нельзя разговаривать.

— Я хочу…

— Да помолчи, Влад, — громче одёргивает меня и отходит от койки к окну, обхватывает себя руками.

В палату входит врач, вчерашний оптимист, и за ним прихрамывает Никита.

После беглого осмотра эскулап выводит Ладу из палаты, со мной остаётся Никита.

— Ну, ты нас и перепугал, Владка. Мама валокордина напилась годовую норму. Папа выкурил сигарет на всю жизнь вперёд.

— Я не хотел…

— Да это ясно… Просто… Ты ж отлично водишь… И так влететь, — Никита качает головой.

Он сидит рядом на стуле, вытянув вперёд правую ногу.

— Опять болит?

Обычно после курса лечения и реабилитации Никитос не то чтобы бегает, но вполне себе ходит. А сейчас видно, как ему с трудом даётся сидение на неудобном больничном стуле.

— Немного. Да просто… Перенервничал…

Злюсь на себя, заставил всех переживать. Лада сама не своя, Никитос, мама Вера, батя Никиты и тот хапнул со мной адреналина.

— И что они там так долго? — моя злость прорывается раздражением на всех и вся.

— Да где долго? Пару минут…

— И что он Ладе там втирает? — психую. Был бы я поактивнее, точно что-нибудь со всей дури в стену запустил. Но я лежу бревно бревном, глазами лупаю.

Лада возвращается в палату и останавливается в ногах, ближе ко мне не подходит. Взгляд отрешенный.

— Аа… я это, — Никитос подрывается со стула, охает, но натягивает тут же улыбку на морду и шлёпает на выход, — вам поговорить надо.

За ним со скрипом закрывается дверь.

— Врач даёт очень оптимистичные прогнозы, — начинает Лада.

Перебиваю:

— Я не прокаженный, чего так далеко встала?

Отбитыми своими мозгами я понимаю, что веду себя как свинья. Лада ни в чём не виновата. И вообще надо все силы небесные благодарить, что я её не потащил с собой в этот замес, но не получается у меня быть благодарным, когда приходится под себя ходить, когда она такая несчастная и по моей вине.

— Не ругайся, Влад. Я всё понимаю, тебе больно и тяжело.

Как с умалишенным разговаривает, тихо и бесцветно. А хочется, чтобы опять погладила по голове, поцеловала, прижалась щекой.

Выдыхаю, насколько позволяет отбитое тело, пытаюсь успокоиться. Выходит откровенно плохо.

Лада так и стоит, ближе не подходит. Далёкая и отстраненная.

— Лад, что за истерика была тогда? Я не понял…

Её лицо дёргается и застывает маской. Она смотрит на меня и как будто не видит. Молчит.

Да что за фигня?!

— Влад, мы… мы потом поговорим. Когда тебе станет получше. — Голос безэмоциональный. — Я съезжу в дом, соберу тебе вещи. Ты мне только скажи что надо. Мало ли… что-то. И я тёте Вере и дяде Коле сказала, чтоб они завтра приходили. А… — Лада замялась, — маме твоей не стала звонить. Я не была уверена, что надо. Как скажешь, Влад.

Про мать я даже не вспомнил как-то, нет у меня такой функции о ней переживать.

— Нет. Ей не надо. А тёть Веру и батю рад буду видеть.

Не особо, если честно, я бы предпочёл в одиночестве раны зализывать, но с родными людьми так нельзя. А они мне родные, п

ридется засунуть свой характер куда подальше.