Просто люди

Про папу Лёшу

Так бывает — как будто воздух вокруг разрежен. Слишком остро себя чувствуешь, и от этого немного не по себе.

Давным-давно я стояла на платформе метро «Автозаводская». Стояла спокойно, и вдруг все изменилось. Недалеко от меня остановился он. В нем не было ничего такого, но все-таки он был особенным. Мы ждали поезда. И мне становилось все тревожнее. Ничего не происходило, но казалось, что вот-вот что-то случится, что надо бы уйти — но уйти я не могла.

Показался поезд. Сердце замерло, поднявшись почти до горла... Он прыгнул на рельсы.

Я не видела, что было дальше. Я бросилась к выходу, как будто все это время ждала старта. И вовремя сделала. За моей спиной станцию оцепила милиция.

Году в 89-м моя подруга, известная в некоторых кругах под именем Таня-комсомолка, решила познакомить меня с живым гением. «Ты знаешь, как он играет, какие у него текста?!»

Живой гений обитал на Гоголях и ходил пить кофе в «Турист» на Кирова. Звали его папа Леша.

В «Туристе» мы и встретились. Странный человек неопределенного возраста и бомжеского вида внимательно посмотрел на меня, достал из рюкзака будильник и, увидев Танины настороженные глаза, сказал: «Да всё ништяк». Мы втроем хлебали из граненых стаканов свои половинки кофе, грызли коржики с орехами и молчали. И мне, очень правильной барышне, было легко с этими патлатыми бестолочами.

А потом был 93-й. Петровка. Танька очередной раз сидела без денег, и я попросила своих приятелей пристроить ее иллюстрацию в модный тогда журнал «Столица».

За гонораром Таня пришла с папой Лешей, но в редакцию он решил не идти. Я, вручив Таньку нужным людям, тоже решила подождать на улице.

Так мы и простояли почти час в ожидании — не разговаривая. То ли я к тому времени стала старше, утеряла веру в то, что гении вообще существуют, и узнала, куда обычно деваются гонорары творческих личностей, то ли папа Лёша начал сдавать и всё больше стал напоминать своим видом снулую рыбу, но молчали мы тяжело. Не доброжелательно.

Через много лет в моей квартире раздался звонок, и рыдающая в голос Таня сказала: «Он умер. Ты ведь его помнишь?»

Как ни странно, помню. И его самого, и ту окружающую его ауру слабости, безнадёги, которую можно было почувствовать кожей, — как когда-то я почувствовала в метро человека, готовящегося прыгнуть на рельсы.

Безнадёги, которую нельзя ничем заместить, кроме как вот так.

Я живу в железном доме
На последнем этаже.
Всё, что в доме происходит,
Происходит от меня.
Всё, что в доме происходит,
Предусмотрено уже.
Это карма. Кармы кроме
Можно в доме всё менять.

Чтобы слышать, уши выше.
Тише, тише... Едет крыша.
Едет-едет крыша-крыша
Не за тем и не туда...
Тише едет – дальше будет.
Кто за то её осудит,
Что туда она прибудет
И прибудет ли куда...

А играли они, по правде сказать, херово.