Просто люди

Про сказителей

В конце 1980-х ездили мы на фольклорную практику в Юхновский район Калужской области. Помимо тёток, вдолбивших мне в голову кучу жестоких романсов про Великую Отечественную («ты не записывай, а пой сама – а то забудешь»), встретился мне там совершенно чудесный мужик — вор-рецидивист, отсидевший в общей сложности лет 15 и решивший на старости лет заняться написанием басен.

Услышав, что в деревню приехали люди из МГУ, он пришёл с тетрадочкой и начал из нее диктовать. Басни были длиннющие и очень назидательные. Одна из них заканчивалась внушительно: «Иначе будет всем пи*дец». Прочитав эту фразу, автор вдруг посмотрел на меня, покраснел так, что уши стали почти пунцовыми, и стал напряженно думать. Я робко предложила: «Можно заменить на "конец"». Он вздохнул: «Так за душу не берет». Посопел обиженно, печально встал и побрёл со своей тетрадкой восвояси.

Наука от этого, впрочем, ничего не потеряла: под народное творчество авторскую дидактичную похабщину замаскировать было бы сложно. Хотя в перестроечные времена многие этим пробавлялись, приписывая русскому народу то, на что оказалось способно собственное в меру здоровое воображение. Иногда получалось хорошо. Иногда не очень.

Но сказители — они не придумывают. Они просто рассказывают.

Был у меня родственник (уже нет — в 94 года умер). Его отец, Иван Федорович Мишкин, был известным сказителем. 

Открыла Ивана Федоровича в 1930-е знаменитый филолог Анна Михайловна Астахова. Записывали его молодые Соймонов и Чистов, да и не только они.

Иван Федорович был человеком очень верующим и спокойно воспринимал свалившуюся на него на старости лет известность, а Андрею Ивановичу всегда казалось, что отца недооценили. А всё потому, что отцовского знакомого из села Сёменово, Федора Андреевича Конашкова, и в Москву с Ленинградом возили, и в Союз писателей приняли, и премий надавали, и в энциклопедии про него написали.

Конашков даже про Сталина с Ворошиловым былины сочинял, а Иван Федорович как ходил на медведя, так и продолжал ходить (более пятидесяти завалил), как столярничал, так и продолжал столярить. В начале 1920-х на колокольне сломало бурей крест — он новый установил. В 1931-м церковь закрыли — снес этот же 6-метровый крест с колокольни на себе, чтобы просто так не сбросили.

Я всегда удивлялась, почему для Андрея Ивановича было так важно, что его отец не хуже Конашкова, и только когда я прочитала в «Библиотеке русского фольклора Карелии» конашковский «Рассказ про мою жизнь», стало всё ясно. Там было написано: «Былин никто у меня не перенял. В окрестностях других певцов былин нет». И плевать, что от Семёнова до деревни, где жил Иван Федорович, было не то чтобы близко. Взыграла ревность местного разлива — да и подзатянулась. Только в 70-х отпустило, когда а районном краеведческом музее открыли специальный отдел, посвященный Ивану Федоровичу: портрет, охотничьи принадлежности, столярный инструмент, книжки с былинами…

Коллекции Конашкова в музее не было.