Просто жить иначе

Глава 2. Три дня сомнений, или Кто я теперь?

Следующие три дня прошли как в тумане, в каком-то ленивом, тягучем киселе. Утром — шведский стол, где Ванька с серьёзным видом инженера пытался построить башню из блинчиков, поливая её сиропом, а Машка капризничала и требовала манго, потому что «в мультике у принцессы было манго». Я пила горький кофе и чувствовала себя статистом в чужом празднике жизни.

Днём мы шли на пляж. Океан был невероятного бирюзового цвета, как на картинке. Дети визжали от восторга, а я, намазав их с ног до головы кремом от загара, усаживалась под зонтик с какой-то скучной книжкой. Я честно пыталась читать, но буквы расплывались, а мысли уносились куда-то не туда. Я была «мама-подай», «мама-купи», «мама-посмотри». Я чувствовала себя функцией, а не человеком.

А вечерами, уложив Машку с Ванькой спать, подходила к зеркалу в полутёмной ванной. Это стало моим ритуалом. Смотрела на своё отражение, на это тело, которое год никто не видел. Тело, забывшее, что оно женское. Сорок два года. Немного поплывшая талия, растяжки после Машки. Не модель с обложки, но и не старуха. А внутри что-то зудело, чесалось, просилось наружу. Какое-то забытое, запертое желание.

Карлоса-Рауля я видела каждый день. Этот кубинец не навязывался. Он был как часть пейзажа, как пальма или шезлонг. Он существовал где-то на периферии моего зрения. То улыбнётся издалека, когда я иду с пляжа, нагружённая полотенцами и надувными кругами. То принесёт Машке стакан сока и подмигнёт мне через её голову. То перекинется парой фраз с Ванькой про его дурацкие игры, чем, на удивление, заслужит одобрительный кивок сына. Ванька вообще людей не замечал, а тут вдруг отвлёкся от телефона. А на меня Карлос смотрел так, будто ждал. И это ожидание, это молчаливое «я здесь, я жду», сводило с ума.

На третий день я не выдержала. Дети сидели в номере, поглощённые мультиками. Я сказала:

— Пойду пройдусь по пляжу.

— Опять? — буркнул Ванька. — Скучно.

— А ты чего хотел? Это ж Куба, а не Диснейленд, — вздохнула я и вышла. Шла не на пляж. Шла к нему.

Он ждал меня у бара, будто знал, что я приду. Протирал стаканы белой тряпкой.

— Я уж думал, сеньора боится настоящей жизни, — сказал он с усмешкой, не прекращая своего занятия.

— Сеньора ничего не боится, — ответила я резче, чем хотела. — Самое страшное в моей жизни уже случилось.

Он поставил стакан, вытер руки и посмотрел на меня.

— Тогда чего же вы ждёте? Пойдёмте.

Мы гуляли по вечернему пляжу, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в немыслимые цвета. Он рассказывал о себе. Конечно, завёл свою шарманку про больную маму и мечту о кофейне. Я слушала вполуха, а сама думала: «Врёт ведь. И про маму, и про кофейню. Но как красиво врёт, чертяка». А потом он вдруг замолчал, поднял с песка плоский камушек, повертел в руках и сказал: «Знаешь, а ведь я и правда вру. Мама здорова, слава богу. А кофейня… может, и будет когда-нибудь. Просто мне нравится, как ты слушаешь. Как будто всё, что я говорю, имеет значение».

От этой неожиданной честности у меня внутри всё перевернулось. Он перестал быть просто красивым кубинцем. Он стал человеком. И это было ещё опаснее.