Противостояние

Площадь

То ль от горя, завывая,
В сердце пламя разгорится,
То ль от счастья, незабвенно,
Светом ночь вдруг озарится…

День святого Георгия. Июнь 1849 года.

Утро в столице выдалось на славу — медовое, пряное, с привкусом свежеиспеченного хлеба и дальних странствий. Солнце ещё не успело подняться высоко, но уже щедро золотило брусчатку на центральной площади, заставляя блестеть лужи после недавнего дождя. Пахло мокрой листвой, конским навозом и теми самыми лаужскими булочками, секрет которых госпожа Майрон хранила пуще зеницы ока.

Ровно в семь утра, как заведённый механизм из тех, что показывают на ярмарках, она распахнула ставни своей лавки. Её звонкий, привычный для каждого жителя квартала голос вплелся в утреннюю симфонию города:

— Свежий хлеб, только что из печи! Хрустящая корочка, мягкая душа!
— Лаужские булочки! — крикнула она кому-то из проходящих мимо приказчиков, подмигнув. — По тому самому секретному рецепту! Пальчики оближешь!

Ребятня — вездесущие Тео и Мик — носились по мостовой, пиная видавший виды мяч, пока их не окликнул дворник. Мужик, красный от натуги и, кажется, от вечной, глубоко запрятанной злости на весь белый свет, замахал метлой:

— А ну, нарушители! Разбойники! Весь мусор из баков раскидали! Я вам сейчас уши-то надеру! Ишь, моду взяли!

Мальчишки, хохоча, удрали в проулок, а дворник ещё долго ворчал, сгребая обрывки бумаги и прелую солому. Город жил своей неторопливой, уютной жизнью.

И в этот самый обычный, счастливый, наполненный солнцем и суетой праздничный день, в самое его сердце, словно осиный рой, ворвался грохот. Это был экипаж. Он не ехал — он летел, подскакивая на камнях, пугая лошадей и заставляя шарахаться прохожих. Кучер натянул вожжи, едва осаживая взмыленных лошадей прямо посередине площади. Из экипажа, не дожидаясь, пока ему откроют дверцу, выскочил пожилой мужчина в синем сюртуке, с бледным, как полотно, лицом.

Тишина упала на площадь мгновенно. Даже дворник замер с поднятой метлой.

— Люди! — голос мужчины сорвался на фальцет, но он взял себя в руки и прокричал, насколько хватило дыхания: — Двадцатого июня сего года, в шесть часов утра, отряд мятежников, именующих себя «дарующими свободу», объявил о намерении вторгнуться в столицу! Именем Государя Императора приказываю: всем жителям немедленно закрыться в домах! Не выходить из оных до особого распоряжения, коим будет объявлено об отмене опасности! Те, кто называют себя освободителями — разбойники и душегубы! Будьте бдительны и молитесь за Государя Императора!

Лица людей, только что расслабленные и счастливые, исказились гримасами шока и непонимания. Матери, которые торговали за пару яиц, прижали корзины к груди, словно это были щиты. Дети, игравшие в мяч, замерли изваяниями, мяч выпал из рук Тео и покатился под ноги испуганной лошади.

Госпожа Майрон, чей голос был слышен всегда и везде, стояла с открытым ртом, похожая на рыбу, выброшенную на берег. В руках она всё ещё сжимала ту самую лаужскую булочку, которая вдруг потеряла всякий вкус и смысл.

Экипаж умчался так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь клубы пыли и тяжёлый, вязкий гул голосов.

— Быть того не может! — выдохнул кто-то. — Это ж разбойники с большой дороги, откуда им в столицу?
— А может, провокация? — раздался тонкий, нервный женский голос. — Чтобы панику посеять?
— Какая там провокация! — рявкнул мясник, вытирая огромные руки о окровавленный фартук. — У меня жена на сносях, дети малые! Ежели эти супостаты ворвутся — куда бежать? Где прятаться?

И тут из толпы, из того самого угла, где обычно собирались мастеровые и подёнщики, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:

— Супостаты, говоришь? — Все обернулись. Высокий худой парень в холщовой рубахе, с мозолистыми руками и цепким взглядом, прислонился плечом к фонарному столбу. — А я вот слышал другое. Слышал, что эти «супостаты» в позапрошлом месяце в Нижних Выселках барину, что девок порол, усадьбу спалили. И крестьянам землю отдали. Без выкупа. — Он усмехнулся, обводя взглядом притихших горожан. — А месяцем раньше, сказывают, обоз с хлебом в Заречье провели, когда тамошний градоначальник зерно придержал, цены взвинтил. И никого из простых не тронули, только стражу разоружили да по домам разогнали.

— Так то ж стража! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Вот именно, — парень ткнул пальцем в воздух. — Стражу, имперских чиновников — да. А мужиков, баб, детишек — пальцем не тронули. У меня брат в тех краях живёт. Своими глазами видел: они только на мундиры охотятся, на барские усадьбы. Кто в форме — тому спуску нет. А кто в лаптях да с мозолями — тому хлеб и воля. — Он помолчал, давая словам осесть в головах слушателей. — Освободители, — повторил он, смакуя слово, словно пробуя его на вкус. — А вы — «разбойники, убийцы». Сами-то их видели? Или только с чужих слов повторяете?

В толпе повисла неловкая тишина. Мясник побагровел, сжал кулаки, но промолчал — парень был выше и явно не робкого десятка. Кто-то зашептался, засомневался. Пожилая женщина, та самая, что крестилась, теперь испуганно прижала внука к себе и забормотала молитву.

— А ежели они только на имперцев идут, — раздался чей-то робкий голос из толпы, — так нам-то чего бояться? Мы люди маленькие...

— Молчи, дура! — зашипела на него соседка. — Придут — тогда и разберёмся, маленькие мы или нет!

Среди общего замешательства нашёлся и тот, кого называют «активистом». Молодой человек в очках — его, кажется, звали Григорием — вышел вперёд и вскинул руку.

— Друзья! — голос его дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Нельзя позволить страху парализовать нас! Если опасность реальна — мы должны организоваться! Мы должны защитить свои дома, своих жён и детей!

— От кого защищать-то? — хмыкнул парень у столба. — От тех, кто на барские усадьбы лезет? Так я, может, и сам бы на такое поглядел, — но его уже никто не слушал — толпа вновь загудела, разделившись на встревоженные кучки.