Противостояние семьи. Дочка против отца.

Глава 3. Запретное письмо.

Однажды днём, когда дождь снова начал накрапывать за окном, Макар Сергеевич поднялся на второй этаж. Он не стучался — он никогда этого не делал, считая, что в доме отца не должно быть дверей между ним и детьми. Но теперь шаг его замедлился у порога. Он постоял немного, глядя на приоткрытую дверь, за которой царила тишина.

Войдя, он оглядел комнату. Всё здесь говорило о ней: холсты, кисти в стакане, разбросанные тюбики с краской, запах льняного масла и кофе. На столе лежал исписанный листок — помятый, будто его сжимали в руке и снова расправляли. Макар подошёл, взял его осторожно, как свидетельство чего-то хрупкого и важного.

Он начал читать.

«Привет моя любимая подруга.

Пишет тебе София, надеюсь ты меня еще помнишь. Ты единственная, кому я могу все рассказать. Это письмо, мое откровение по поводу моего протеста. Я приняла решение бросить юридическую школу. Я поняла, что всю жизнь делала лишь то, что от меня хотели. Да, я понимаю, что у меня все бы получилось, но я «задыхалась», ходя в эту школу. Я не могу так дальше жить! Пойми, я не осуждаю отца за это принятое решение, но я высказала ему все вчера за ужином. Он отреагировал сдержано, но было видно, что отец не долго будет принимать решение. Он озвучил его сегодня, сказав, что я больше не его дочь. Но просто пойми, я живу лишь рисованием! Да я согласна с отцом, что на этом почти не заработаешь на хлеб. Но я готова даже жить впроголодь лишь бы заниматься своим делом. Без рисования я умру! Надеюсь, что ты поймешь меня.

Помнишь те рисунки, что я отправляла тебе. Ты сохранила их? Я собираю начать с их, а потом мы сможем вместе нарисовать еще много таких рисунков. А те портреты, что я очень давно тебе отсылала? Помнишь, как ты мне сказала? «Это настоящий шедевр, но только не хватает одной детали.» И ты нарисовала меня рядом с тобой. Это было самое лучшее время за всю мою жизнь.

Я знаю, отец хотел как лучше, но это не его жизнь. Я решила принимать решения сама.»

Слова падали на него, как капли дождя — сначала лёгкие, потом всё тяжелее. Он читал медленно, сначала с раздражением, потом — с растущим недоумением, а в конце — с болью.

Алина была давняя подруга Софии. Их первое знакомство состоялось на побережье моря Тайфун. У Алины всегда был необычный стиль, но в то время она покорила Софию своей яркой внешностью. Ярко-рыжие волосы, коротки топ, что доставал только до пупка, короткие шорты и панама белого цвета. Когда они познакомились поближе, София отметила для себя очень необычный цвет глаз у Алины. Ее глаза были синими с янтарной каймой.

Он чуть не разорвал письмо. Рука дрогнула, пальцы сжались — «бред», «детские фантазии», «эмоции вместо разума». Но что-то остановило его. Может, интонация — не вызов, а мольба. Может, упоминание Алины — имени, которое он слышал в детстве, когда София часами болтала по телефону, смеясь и шепча секреты.

Он опустил листок. За окном дождь барабанил по стеклу, оставляя за собой извилистые следы — как слёзы, как дороги, как судьбы. И в этот момент перед глазами всплыло детство. Его собственное.

Маленький Макар, сидящий за столом с учебником, который ему не интересен. Отец стоит над ним, строгий, с лицом, вырезанным из гранита:

— Если не будешь делать то, что я тебе скажу, ты мне больше не сын.

Эти слова он запомнил на всю жизнь. Они стали законом, клятвой, клеткой. Он учился на юриста, женился против воли отца, строил карьеру, как башню — кирпич за кирпичом, без единого украшения. И теперь, стоя в комнате дочери, он вдруг понял: он повторил то же самое. Только вместо учебника — юридическая школа, вместо отца — он сам.

— Чёрт… — прошептал он, проводя ладонью по лицу.

Он вышел из комнаты, взял зонт с прихожей и вышел на улицу. Дождь был тёплым, летним — не ливень, а моросящий, убаюкивающий. Он шёл без цели, только чтобы думать. Капли стучали по зонту, как пульс.

В памяти всплывали фрагменты:

— Он, в десять лет, прячущий под кроватью альбом с рисунками.

— Отец, находящий его, смеющийся: «Мальчики не рисуют. Мальчики строят».

— Альбом, брошенный в печь.

— Его слёзы — беззвучные, стыдливые.

Он всю жизнь делал то, что «надо». Не то, что хотел. И теперь требовал того же от дочери.

— Но ведь в жизни не будет так легко, как кажется Софии, — думал он, шагая по мокрому тротуару. — Это же ради неё…

Но впервые в жизни он усомнился: а если «ради неё» — это на самом деле «ради себя»?

Дождь почти прекратился. Последние капли падали с неба, как прощание. Макар поднял лицо к ним, закрыл глаза. И в этот момент принял решение. Твёрдое. Больное. Но своё.

* * *

Вечером за ужином — снова тишина, но теперь она была напряжённой, как натянутая струна.

— Завтра к нам приходят гости, — объявил отец, не глядя на дочь. — Нужно вести себя прилично. Как будто ничего не было.

София подняла глаза. В них не было страха, только усталость и вызов.

— Легко сказать, но трудно сделать, — пробурчала она, тыкая вилкой в картофельное пюре.

— Как ты ведёшь себя?! — резко повысил голос отец.

— Как хочу! — вспыхнула она, вскакивая. — Я ведь больше не твоя дочь!

— Прекрати повышать голос на родителей!

— Мне надоело, что ты не держишь свои обещания! — голос её дрожал. — Ты говорил: «Всегда буду тебя поддерживать, какое бы решение ты ни приняла». А теперь? Как только я захотела жить по-своему, ты отвернулся и сказал, что я тебе чужая!

Мать, Лидия Ивановна, сидела, опустив глаза, сжимая салфетку так, что пальцы побелели.

— Прошу… не ссорьтесь за ужином, — тихо произнесла она. — Поешьте хоть что-нибудь…

— Нет аппетита, — бросила София и вышла, хлопнув дверью своей комнаты.

Отец сидел ещё долго, глядя в пустую тарелку. Потом встал.

— Я у себя в кабинете. Не беспокой меня.

Мать хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она знала: между ними сейчас стена. Не из обиды — из гордости. И оба страдали, не зная, как её разрушить.