Противостояние семьи. Дочка против отца.

Глава 4. День ссор и скандалов.

Пришёл день гостей.

С самого утра дом наполнился тревожной суетой. Отец, как всегда, был на ногах к семи — безупречно одетый в светло-серый костюм с тонкой синей полоской, галстук завязан с геометрической точностью, волосы уложены так, будто даже ветер не посмел бы их растрепать. Он ходил по дому с блокнотом в руке, проверяя каждую деталь: чистоту серебра, свежесть цветов в вазах, расположение стульев в гостиной. Всё должно было быть идеально — как всегда.

Мама, Лидия Ивановна, метались между кухней и столовой, в руках — фартук, на лице — лёгкая паника. Пироги, канапе, холодные закуски, домашнее вино — всё готовилось с любовью, но в её движениях чувствовалась натянутость, будто она боялась, что в любой момент всё рухнет.

Казалось, все были заняты. Все — кроме Софии.

Она проснулась поздно, лишь потому что с улицы донёсся резкий звук грузовика, разгружающего мебель у соседей. Солнечный свет уже лился через шторы, окрашивая стены в тёплый янтарь. Погода выдалась на редкость добрая: ясное небо, лёгкий ветерок, пение птиц — будто сам мир пытался заглушить напряжение в этом доме.

София медленно спустилась на кухню, всё ещё в халате, с растрёпанными волосами. И увидела картину, от которой сердце сжалось.

Отец сидел за столом, склонившись над чашкой кофе, и что-то горячо шептал матери. Его пальцы стучали по краю блюдца — признак раздражения. Услышав шаги, он не обернулся. Не кивнул. Не сказал ни слова.

— Доброе утро, — сдержанно поздоровалась София, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мама едва заметно кивнула, не отрываясь от плиты, где булькала подливка. Её глаза были красными — не от лука, а от недосыпа и слёз, которые она тихо проливала ночами.

А отец… отец даже не пошевелился.

— Так и будешь меня игнорировать? — тихо пробубнила София, сжимая край халата.

Тогда он медленно опустил газету, которую только что взял, и, не глядя на неё, произнёс ледяным, отточенным, как лезвие, голосом:

— Запомни. Я стану тебя замечать только тогда, когда ты примешь другое решение.

И, схватив газету, вышел из кухни, оставив за собой вакуум тишины и обиды.

София осталась наедине с матерью и собственным решением. Она не собиралась отступать. Ни на шаг. В голове уже давно зрел план: либо отец примет её выбор, либо она уедет. В другой город. К Алине. Где её мечты не будут называть «мазнёй», а талант — «глупостью».

* * *

Вечером пришли гости.

София, вопреки всему, одела своё лучшее платье — тёмно-синее, с бархатистым отливом, подаренное отцом на восемнадцатилетие. Тогда он сказал: «Ты будешь великолепна в этом. Как настоящая леди». Платье идеально подчёркивало её смугловатую кожу, чёрные волосы и глубокие карие глаза, в которых сейчас горела не покорность, а вызов.

Волосы она собрала в высокий пучок, украсив его серебряными шпильками в форме листьев — подарок Алины. Макияж не наносила: «Лицо — тоже холст, но его не нужно красить, чтобы быть собой», — говорила она себе.

Она спустилась в гостиную лишь ради матери. Чтобы не подвести. Чтобы не дать повода для новых упрёков.

Гости — солидные люди: коллеги отца, пара судей, жёны в жемчугах и улыбках, выученных наизусть. Они приветствовали её тепло, восхищались её внешностью, спрашивали о юридической школе.

Отец стоял рядом, холодный, как мрамор. Он не представил её как дочь — просто кивнул в её сторону, будто она была частью интерьера.

Но когда разговор зашёл о будущем, одна из гостей, пожилая дама с добрыми глазами, спросила:

— А как твои успехи в школе, София? Твой отец так гордился тобой!

Тут Макар резко вмешался:

— Она больше не моя дочь.

Слова повисли в воздухе, как удар хлыста.

Гости замерли. Кто-то поперхнулся вином. Женщины переглянулись. Начались вопросы — вежливые, но настойчивые, как семена, сыплющиеся на раскалённую землю.

— Что случилось?

— Она что, ушла из дома?

— Неужели разошлись во взглядах?

Макар отвечал коротко, сухо, с презрением:

— Решила бросить юридическую школу. Заявила, что это «не её». Ей, видите ли, больше нравится рисование, чем право.

София стояла, сжав кулаки под складками платья. Каждое слово отца — как игла в сердце. Но она держалась.

Пока он не добавил с ядовитой усмешкой:

— Мечтает стать художницей. Будто это профессия, а не баловство.

Тут последняя капля терпения переполнилась.

София быстро пересекла гостиную, её туфли почти не издавали звука на паркете, но каждый шаг был как удар. Она встала прямо перед отцом, подняла голову и, глядя ему в глаза, произнесла чётко, громко, чтобы слышали все:

— Я буду делать то, что я считаю нужным.

— Что ты делаешь?! — вскинулся он, побагровев. — Так не ведут себя при гостях.

— Правда? — насмешливо усмехнулась она. — А я и забыла. А то, что ты мне сделаешь? Ты и так отобрал у меня всё, что было.

— Да делай что хочешь! — выкрикнул он. — Но ты не получишь от меня ни гроша на своё «образование»!

Гости замерли. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то потянулся за бокалом.

Но именно этот скандал — прилюдный, позорный — разозлил отца больше всего. Его маска сдержанности рухнула.

— Пошла вон! Неблагодарная! — заревел он, и в его голосе звенела не только ярость, но и боль — та, которую он сам не признавал.

Слёзы наконец хлынули из глаз Софии. Она развернулась и побежала наверх. Хлопок двери её комнаты прозвучал как выстрел — громкий, окончательный.

Внизу воцарилась тишина. Потом — шёпот.

— Бедная девочка… Как ей будет трудно жить с таким отцом… — прошептала одна из гостей, прикрывая рот ладонью.

Это окончательно вывело Макара из себя.

— Пошли все вон из моего дома! — рявкнул он.

Гости поспешно собрали сумочки, шляпки, пальто — всё, что можно было унести. Выйдя на улицу, они ещё долго перешёптывались, качая головами.

Оставшись один в гостиной, Макар сел в кресло, тяжело дыша. Он уже поднимался наверх, чтобы «проучить» дочь — по старинке, ремнём, как учил его отец, — но Лидия Ивановна встала на пути.