Протокол Сизиф

ГЛАВА 1 — «ГРАНЬ»

POV: Иоланда

Я просыпалась так каждое утро — на грани.

Не на грани сна и яви, нет; эту границу люди переходят легко, не замечая шва, как переходят порог комнаты. Я говорю о другой грани — о той тонкой, почти неощутимой черте, за которой день обещает быть собранным, понятным, разложенным по полкам, и по которую сторону этой черты ты ни ступи, всё равно остаётся чувство, что одна полка пуста и ты не помнишь, что на ней стояло.

Я лежала с открытыми глазами и считала.

Это была привычка — давняя, надёжная, как все привычки, которым я доверяю. Я считала трещины на потолке. Их было одиннадцать. Их всегда было одиннадцать — я проверяла достаточно раз, чтобы знать наверняка, и всё же каждое утро считала заново, потому что считать — значит убеждаться, а убеждаться я любила больше, чем верить. Вера требует, чтобы ты закрыл глаза. Уверенность позволяет держать их открытыми.

Одиннадцать трещин. Одна длиннее прочих — она тянулась от угла над окном к середине комнаты и обрывалась там, где штукатурка была положена позже и ровнее. Я смотрела на этот обрыв дольше, чем на всё остальное. В нём было что-то неправильное — не в самой трещине, а в том, как она кончалась. Трещины так не кончаются. Они истончаются, дробятся, уходят в в пыль. Эта же обрывалась резко, будто кто-то провёл черту и сказал: дальше нельзя.

Я встала.

Комната была небольшой и опрятной — опрятной той особой опрятностью, которую создаёшь не ты, а кто-то до тебя и для тебя. Каждая вещь стояла на своём месте с такой убедительностью, что место казалось продуманным раньше вещи. Кисти в банке — рукоятями вниз, по росту. Книги на полке — корешок к корешку, без единого выступа. Кувшин с водой, чашка, сложенное полотенце. Всё чистое. Всё правильное. Всё — как нарисованное рукой человека, который знает, как должна выглядеть комната художницы, но никогда не жил в такой сам.

Я давно перестала спрашивать себя, кто навёл здесь порядок до моего пробуждения. Вопрос этот вёл в место, из которого я каждый раз возвращалась с пустыми руками и неприятным холодком под рёбрами, а я не люблю возвращаться с пустыми руками. Поэтому я делала то, что делала всегда: умывалась, одевалась, заплетала волосы — и складывала вопрос обратно на ту пустую полку, которую не могла вспомнить.

У окна я задержалась.

Балкон был узким — два шага в длину, один в ширину, ровно столько, чтобы стоять, держась за перила, и смотреть. Я вышла. Утренний воздух был прохладным и чистым — слишком чистым, как всегда, без той сырой тяжести, какая бывает у настоящего утра у воды. Подо мной лежала Ирая.

Я смотрела на город и думала о том, как он красив.

А потом — как думала каждое утро, в один и тот же необъяснимый миг, — ловила себя на том, что красота эта меня пугает.

Крыши спускались к каналу ровными уступами, черепица к черепице, и солнце ложилось на них так аккуратно, будто кто-то отмерил, сколько света причитается каждой улице, и выдал не больше и не меньше. Вода в канале была гладкой. Не тихой — гладкой; между этими словами есть разница, и разница важна. Тихая вода живёт: в ней дрожит отражение, её морщит ветер, по ней идут круги от ряби и капель. Гладкая вода — мертва. Она лежит, как стекло, положенное поверх пустоты, и отражает небо с такой точностью, что начинаешь сомневаться, где небо, а где его подделка.

Я положила ладони на перила и почувствовала холод камня.

Это я любила. Холод был настоящим. Шероховатость под пальцами была настоящей. Я провела большим пальцем по краю перил — там, где время и чужие ладони сточили камень до гладкости, — и это прикосновение, эта маленькая правда успокаивала меня лучше всякого счёта. Мир, в котором камень холоден и шершав, не может быть совсем уж ложным.

Так я говорила себе.

И не верила себе до конца — что было, пожалуй, самым честным, что я делала за всё утро.

Я заметила пятно на стене не сразу.

Балкон выходил во внутренний двор, и стена напротив — глухая, без окон — была покрыта той же бледной штукатуркой, что и весь дом. Я смотрела на неё сотни раз и не видела ничего, потому что не было ничего, что стоило бы видеть. Но в это утро солнце стояло иначе — чуть ниже, чуть левее, — и свет лёг на стену под углом, и в этом косом свете проступило то, чего я не замечала прежде.

Шов.

Тонкая, едва различимая линия — прямоугольник, вписанный в кладку так искусно, что днём, при ровном освещении, он растворялся с поверхности без следа. Но сейчас, на рассвете, тень от его краёв выдавала его. Кто-то вынул кусок стены и вставил обратно. Давно. Аккуратно. С тем мастерством, которое я узнавала, потому что владела им сама: так заделывают трещину, когда хотят, чтобы её не нашли.

Я стояла и смотрела на этот шов, и сердце моё билось ровно — слишком ровно для того, что я чувствовала.

Потому что чувствовала что-то знакомое.

Не память — я ничего не помнила, я никогда ничего не помнила, в этом и состояла вся моя жизнь, сколько я её осознавала. Но было что-то ниже памяти, что-то в самих руках, в кончиках пальцев, и это что-то смотрело на шов в стене и говорило мне без слов: ты знаешь, как это сделано. ты знаешь, потому что сделала бы так же.

Двор был пуст.

Я перегнулась через перила — балкон второго этажа, до земли недалеко, — и поняла, что до стены со швом можно добраться по узкому карнизу, если идти осторожно и не думать о том, что делаешь. Я не из тех, кто легко переступает через осторожность. Но я и не из тех, кто отворачивается от незаделанной трещины в собственном понимании мира. А этот шов был именно трещиной — в гладкой, лживой ровности всего, что меня окружало.

Я переступила перила.

Карниз был узок, но надёжен. Я прошла по нему, прижимаясь к стене и не глядя вниз, — не от страха высоты, страха у меня не было, а из того же расчёта, что вёл меня всю жизнь: не трать внимание на то, что не помогает делу. Вниз смотреть бесполезно. Вниз смотрит тело, а я доверяла рукам и шву перед собой.