Проверка на прочность

Проверка на прочность

Выхожу из лифта на первом этаже — и ноги подкашиваются, словно только что пробежала марафон в этих нелепых лодочках на десятисантиметровом каблуке. Сердце колотится где-то под горлом, а в ушах всё ещё звенит ровный, почти равнодушный голос женщины из отдела кадров: «Спасибо, мы с вами свяжемся в ближайшие три-четыре недели. Удачного дня».

Четыре недели. Четыре бесконечные недели неизвестности, когда каждый день будет тянуться, как резинка, готовая вот-вот лопнуть.

Прижимаю папку к груди так сильно, что края впиваются в рёбра — единственный щит в этом слишком большом, слишком светлом, слишком гулком холле. Стекло, мрамор, хромированная сталь — всё отражает мою бледность, расширенные зрачки, лёгкую дрожь в губах. Чувствую себя обнажённой перед толпой, будто меня только что поставили посреди сцены и сказали: «Теперь жди приговора».

Опускаюсь на кожаный диван в самом дальнем углу, подальше от любопытных глаз ресепшена. Внутри бьются два желания: закричать от восторга и разрыдаться от страха — одновременно. Это ведь тот самый холдинг. Тот, о котором мечтала ещё на третьем курсе, когда ночи напролёт сидела над кейсами и учебниками. Зарплата, о которой боялась даже шептать вслух. Проекты, о которых пишут в глянцевых бизнес-изданиях. И вот я здесь. Только что отдала им всё: диплом с отличием, сертификаты, рекомендательные письма, даже ту абсурдную анкету на десять страниц, где спрашивали про мою лояльность, моральные принципы и «готовность идти на компромиссы в интересах компании».

Меня возьмут — точно возьмут! — если не узнают один маленький секрет... Но об этом никто не знает. Не в этом стране. Не в этой жизни!

— Господи, пожалуйста, — шепчу.

Теперь остаётся только ждать.

Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить дыхание животом — то самое, которому учила психолог на прошлой работе. Вдох… выдох… Но вместо тишины в голове всплывают тени: а вдруг всплывёт тот старый студенческий кредит, который я почти выплатила? А вдруг они узнают, что до сих пор просыпаюсь в три часа ночи от кошмара про бывшего и его угрозы выложить те фотографии и видео в сеть?

Снова...

Из приоткрытых губ вырывается слабый стон. Сил нет — но надо идти.

Открываю глаза — и вижу его.

Он выходит из того же лифта, где только что была я. Высокий, в тёмно-синем костюме, который сидит так идеально, будто его шили прямо на его безупречном явно спортивном теле. Волосы слегка растрёпаны — видимо, тоже только что прошёл через ту же мясорубку. Но взгляд… спокойный, тёплый и в то же время такой откровенно голодный.

Во рту мгновенно пересыхает.

Он замечает меня сразу: сгорбленную на диване, вцепившуюся в папку, как в последний шанс. Улыбается — не во весь рот, а одним уголком, и от этой полуулыбки по спине прокатывается горячая, почти осязаемая волна.

Подходит медленно, уверенно — словно весь этот стеклянный дворец сейчас принадлежит только нам двоим.

— Тяжело дался разговор? — голос низкий, с лёгкой хрипотцой, от которой мурашки мгновенно бегут по рукам, плечам, забираются под блузку...

— Сказали «свяжемся». Три-четыре недели… — слова вылетают тихо, почти жалобно.

Он кивает, будто это самая обычная вещь на свете.

— Ясно. А я Артём. Отдел кадров. Видел вашу анкету ещё вчера. — Лёгкий наклон вперёд — и в воздухе повисает запах сандала, цитруса, тёплой пряной кожи. — Очень… аппетитное резюме.

Щёки вспыхивают до корней волос. Хочется ответить что-то смешное, умное, но выходит только:

— Спасибо… наверное.

Улыбка становится шире, теплее. Он садится рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы сквозь ткань костюма чувствовалось тепло его тела.

— Я бы хотел вас взять прямо сейчас.

Чувствую, как голова начинает кружится от его слов. В голову лезут неприличные мысли при слове «взять».

— Но есть формальность. — продолжает. — Служба безопасности. Они… дотошные. Придётся пройти несколько тестов, консультации, проверку связей. Ничего страшного. Я буду вашим куратором на этом этапе.

Он улыбается уголком рта, и я чувствую, как внутри всё сжимается сладко и горячо.

— То есть… мы ещё увидимся? — спрашиваю глупо.

— Очень часто, — ответил он тихо.

Он звонит почти каждый вечер. Сначала вопросы звучат почти по-деловому: «Как прошёл тест на лояльность? Что спрашивали на психологическом опроснике? Не напрягают вопросы про связи за границей?» Я отвечаю честно, стараюсь не выдать дрожь в голосе, а он слушает внимательно, иногда вставляет короткие подсказки: «Не торопись отвечать на всё подряд, они ищут противоречия. Ты справишься».

Потом звонки становятся короче. Интимнее.

«Я тут подумал… может, встретимся?»

Мы гуляем по набережной, когда уже стемнело. Фонари дрожат в чёрной воде, холодный ветер пробирается под пальто, но мне всё равно — рядом с ним мне всегда жарко. Он покупает мне горячий шоколад в бумажном стакане, а потом большим пальцем медленно вытирает пенку с моей верхней губы. Я дрожу — и совсем не от холода.

После ужина в маленьком ресторане с видом на реку, мы спускаемся на подземную парковку. В машине темно, пахнет кожей салона и его одеколоном. Он наклоняется ко мне и целует так, будто ждал этого всю жизнь. Медленно. Глубоко. Пальцы запутываются в моих волосах, другая рука скользит под пальто, под платье — и останавливается на внутренней стороне бедра. Не выше. Но достаточно, чтобы я выгнулась навстречу и тихо застонала.