Провинциальная история

11

Канун Рождества. 1906 г. Уездный город Б N-ской губернии.

В доме искусной хозяйки Татьяны Федоровны Гаврон все уже давно было готово к Рождеству. В печи томился поросенок и фаршированный гусь, а пряники остались лишь полить глазурью.

Но подруга сказала, что в Пассаже Филиппова привезли настоящие германские игрушки, и хотя елка уже была наряжена, но разве ж яблоки и пастила с конфетами могли сравниться с настоящим стеклянными игрушками? И решив, что настоящему рождеству без них не быть, Татьяна отправилась в Пассаж.

Ясный погожий день. И солнечно и чуть морозно. На улице суета, не протолкнуться, не город, а одна большая ярмарка, прямо подле дома, не сходя с телеги, шумно и крикливо торгуют уткой и гусем. Чуть поодаль тетерева и рябчики. В кадках везут квашеные яблоки, капусту и огурцы.

Не встать и не протиснуться. Наконец высвободившись из плена людской толпы, правда, несколько раз, едва не упав, на сколькой и накатанной, словно политой сахарной глазурью дороге, Татьяна оказалась на маленьком пятачке свободы, но все еще так далеко от Пассажа. Татьяна Федоровна начала озираться по сторонам, ища безопасный путь и уже даже подумывая об отступлении. Едва ли даже самая красивая елочная игрушка стоила таких мучений.

Вдруг, чья то рука, прямо из толпы выдернула ее и потащила за собой. От испуга она даже не успела начать сопротивляться, а лишь покорно повиновалась и мысленно смирилась с какой бы то ни было участью. Оказавшись вне зоны шумной толпы, она, наконец, подняла глаза на своего похитителя.

Утонченные черты лица, все те же темно-карие меланхоличные глаза, широкие и трепетные крылья носа, и две глубокие прямые линии между нахмуренных бровей. Он был тот же, но ореол последних невзгод и неудач, сделали его почти по-библейски красивым.

– Простите если напугал, увидев вас, не мог не прийти на помощь, –извиняясь, неуверенно произнес он.

– Здравствуйте, Петр Константинович, мне не за что вас извинять, скорее я должна благодарить вас за свое спасение, – шутливо ответила Татьяна, но голос дрогнул и резко оборвался.

Она смотрела на него, будто видела впервые. Не было ни обиды, ни ненависти, лишь странное чувство пустоты, будто в груди все полое, и даже удары сердца не были слышны.

– Я думала, вы уже покинули наш город… – начала разговор Татьяна, видя, что он едва ли смеет сам начать беседу.

Он посмотрел на нее с униженной благодарностью, затем уклончиво произнес:

– Последние дела именья… – а в руке показал сверток бумаг.

Она хотела спросить, удалось ли ему сохранить дом, но не решалась, и словно предугадывая ее вопрос, он сам поторопился объяснить:

– Именье продано, но вместе с тем, часть формальных дел осталась, и я… словом я сейчас в съёмной квартире, но после Рождества планирую отбыть.

С губ едва не сорвался вопрос: «куда?», но она сдержалась, а вместо этого произнесла:

– Мне жаль это слышать.

– Мне тоже, – просто сказал он, затем немного помолчав, наконец, произнес то, что желал сказать, но не решался:

– Мне нужно ваше прощение, случившееся, будто камень на мне, я словно привязан к этому месту, и уж именья нет, а я все здесь. Будто меня что-то удерживает. Стало быть, мне это нужно.

Она хотела сказать, что прощает его, но, по правде сказать, прощать было нечего.

– Пустяк, ежели вам станет одиноко до вашего отъезда, приходите к нам, батюшка ни о чем не знает, так что не беспокойтесь о том, а я уж все забыла, вы мне будто друг теперь, – солгала она, и, взяв его руку в свою накрыла ладошкой.

Его ладонь была холодной, будто снег. Он и сам побледнел, но заставив себя улыбнуться, и словно ни в чем не бывало, солгал:

– Спасибо, мне стало легче, пренепременно приду.

Их руки разомкнулись, а пути разошлись.

Больше они никогда не виделись.

Эпилог.

На Рождество пошел снег, именно такой, каким мы его видим в наших мечтах. Сказочный, крупный, кипельно-белый, но совсем невесомый, а если упадет на ладошку, то в миг растает, оставшись на ладони всего лишь каплей воды.

Подъехали сани, запряженные роскошными гнедыми лошадьми. Татьяна радостно улыбнулась и поспешила в парадную.

Раздался низкий мужской голос с хрипотцой с мороза, отдающий последние указания перед праздниками извозчику.

– Здравствуй моя женушка, здравствуй моя голубушка, – произнес Михаил Платонович, стряхивая с ворота сюртука, подтаявший как сахарная вата снег.

Протянув ей рукав, чтобы она помогла стянуть с него отяжелевшую от снега одежду, Михаил Платонович, что-то начал рассказывать о зерне, и о том, что может так случиться, лед в этом году пойдет рано, а это страсть как хорошо для дела.

Рассказывал еще много чего, что случилось в городе под рождество. Она улыбалась, кивала, но не слушала.

– Ты что-то молчалива сегодня моя голубушка и задумчива сверх меры, – искоса посмотрев на нее, спросил Игнатьев.

– Притомилась с хлопотами, – просто ответила она, но, не выдержав его умного и пытливого взгляда отвернулась.

Да и он больше расспрашивать не стал.

– Скоро батюшка должен подъехать.

– Тогда без него не начнем, ты же знаешь, я Федору Михайловичу всегда рад, он главный наш гость теперь во век.

– Ты верно на мне и женился, только из-за Федора Михайловича? – смеясь, спросила Татьяна.

Он подойдя к ней, обхватил ее за талию и, подняв на аршин, покружив ее в воздухе, опустил так легко, как если бы она совсем ничего не весила, а затем крепко расцеловал в губы.

Она засмеялась, и попыталась оттолкнуть его, но так нежно, будто и без намерения оттолкнуть.

Однако же он отпустил ее, и тоскливо посмотрев на праздничный стол, заключил:

– Раз уж, без Федора Михайловича начинать нельзя, тогда чтобы не искушать себя, пройду-ка я в кабинет, еще поработаю.

В обычный день, она непременно отговорила бы его, но не сегодня…