Проводница времен

Глава 1

Всегда считала, что у прошлого особый запах. Не пыльный и затхлый, как можно подумать, а сложный, многослойный аромат старого дерева, лавандовой пропитки и уходящей в вечность краски. Мой личный наркотик. Он пьянил меня и сейчас, в полумраке реставрационной мастерской Эрмитажа, где ночь сгущалась за высокими окнами, а под кистью медленно оживала история.

Передо мной на мольберте стояла она — графиня Ольга Дмитриевна Бельская. Неизвестный художник середины XIX века. Мне ее прислали на профилактику: кракелюрный узор на лаковом слое стал слишком активным, угрожая красочному слою. Работа была рутинной, почти медитативной. Удаление старого лака, укрепление грунта. Но с этой графиней что-то было не так.

Она смотрела на меня с холста темными, почти бездонными глазами. В них не было ни кротости, ни жеманства, присущих портретам того времени. Взгляд был усталым, знающим и до боли знакомым. Я ловила себя на том, что веду с ней беззвучные диалоги.

«О чем ты думала, сидя в этом платье цвета увядшей розы? О том, за кого тебя отдадут? О балах, которые наскучат до слез?»

Ответа, разумеется, не было. Лишь легкий треск под кистью, да завывание ветра в вентиляционной шахте. Я закончила работу с лицевой стороной и с помощью коллеги аккуратно перевернула массивный подрамник. Пора было проверить оборот — холст, кромки, надписи. Часто именно там скрывались самые интересные тайны.

Я вооружилась лупой и фонариком с холодным лучом. Старинный холст, пожелтевшая клеенка, следы от гвоздей… И тут мой луч выхватил из темноты едва заметную неровность на стыке холста и планки подрамника. Что-то было подклеено. Осторожно, пинцетом, я подцепила край тончайшей бумаги. Это был крошечный, пожелтевший, как осенний лист, клочок, испещренный выцветшими чернилами.

Почерк был торопливым, угловатым, почти паническим. Я приблизила лупу, всматриваясь в замысловатые буквы старого алфавита.

*«Силы оставляют. Он знает. Ищет путь… через нас. Кто бы ты ни была, найди начало. Ключ в двойнике. Не доверяй никому, даже…»

Далее надпись обрывалась, будто автору помешали или чернила внезапно кончились.

Сердце заколотилось с бешеной частотой. Не доверяй никому? Ключ в двойнике? Что за бред? Это было похоже на чью-то старую шутку, бред сумасшедшего или… Или на отчаянное предупреждение, брошенное через века.

Я потянулась к чашке с остывшим кофе, чтобы взять паузу и перевести дух, но рука дрогнула. Чашка с грохотом покатилась по столу, и темная жидкость рекой разлилась прямо по рабочей поверхности. Испуганно вскрикнув, я бросилась спасать портрет, инстинктивно прижавшись ладонями к его краю, чтобы отодвинуть от потопа.

И в тот самый миг, когда кожа коснулась шершавой, холодной ткани холста с обратной стороны, мир взорвался.

Не боль, нет. Это было похоже на мощный разряд тока, который прошел сквозь все тело, не причиняя вреда, но выбивая дыхание. Голова закружилась с такой силой, что меня буквально вырвало из реальности. Пол ушел из-под ног, свет ламп поплыл и распался на миллионы искр. Звук завывания ветра превратился в оглушительный гул, в котором тонули мои собственные крики.

Перед глазами пронеслись обрывки образов: чьи-то испуганные лица в кружевных чепцах, отсветы свечей в хрустальных люстрах, запах воска и духов, от которых щекотало в носу. Я падала в черную, бездонную яму, и это падение длилось вечность.

А потом — тишина. Глубокая, бархатная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев где-то рядом.

Я лежала на чем-то мягком, невероятно мягком. Веки были тяжелыми, как свинцовые ставни. С невероятным усилием я заставила себя их приоткрыть.

И замерла.

Надо мной был не знакомый потолок реставрационной с трещинами по углам, а высокий, кессонный, из темного дуба. С него свисала массивная хрустальная люстра, в которой отражался живой, теплый свет огня. Я медленно перевела взгляд.

Я лежала на огромной кровати с балдахином из струящегося бордового бархата. Стены были обиты шелком с нежным цветочным узором, в углу томился резной туалетный столик с огромным зеркалом в позолоченной раме. В камине, справа от меня, весело потрескивал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Это была не моя квартира. Это был не Эрмитаж. Это было не мое время.

Паническая мысль пронзила мозг, как раскаленная игла. Я резко села, и одеяло из тончайшей шерсти сползло с меня. На мне была не привычная футболка и джинсы, а длинная ночная рубашка из батиста, отороченная кружевами. Я сжала ее ткань в кулаке. Она была реальной.

«Сон. Бред. Отравление парами лака», — лихорадочно пыталась я убедить себя, оглядываясь по сторонам. Но все было слишком осязаемо, слишком реалистично. Я чувствовала шелковистость простынь, тепло огня на коже, слышала каждое потрескивание полена.

Меня охватила такая первобытная, всепоглощающая паника, что перехватило дыхание. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, надеясь проснуться. Но ничего не менялось.

С трудом поднявшись с кровати, я босиком, по холодному паркету, подошла к туалетному столику. В зеркале меня ждало второе потрясение.

Из отполированной поверхности на меня смотрела незнакомка. Юная, лет восемнадцати, с бледным, как фарфор, лицом, обрамленными темными, вьющимися волосами. Большие карие глаза, широко раскрытые от ужаса, были моими. Но все остальное… Изящный нос, пухлые губы, тонкая шея — все это принадлежало кому-то другому.