Проводник

Глава 1

Холод, но не пронизывающий, не кусачий, а… вяжущий. Он обволакивал кожу плотной, сырой пеленой, просачиваясь сквозь тонкую ткань футболки, заползая под рукава, цепляясь за голые колени. Алина открыла глаза. И сразу захлопнула их снова. Серость. Сплошная, бездонная, без малейшего просвета серость. Она вдохнула – воздух был тяжелым, влажным, с запахом прелых листьев, старой коры и чего-то неопределенно чужого, как запах заброшенного чердака в доме, где никогда не была.

Осторожно, будто боясь разбить хрупкую тишину, она открыла глаза снова. Туман. Не просто дымка, а густая, непроглядная стена, поглотившая все. Деревья вокруг были лишь темными, размытыми силуэтами, как призраки на старинной фотографии. Корни, переплетенные и скользкие, выступали из земли, похожие на окаменевшие змеиные спины. Листья под ногами, если они там были, не хрустели – они просто мокро впитывали каждый ее неуверенный шаг. Тишина стояла гнетущая, абсолютная. Ни щебета птиц, ни жужжания насекомых, ни шелеста ветра в кронах. Только собственное дыхание – неровное, сдавленное – нарушало этот мертвенный покой.

Где я?

Мысль прозвучала в голове гулко, как удар колокола в пустой церкви. Она попыталась встать, опираясь на ближайший ствол. Кора под ладонью была шершавой, холодной и… живой. Не в смысле теплой, а в смысле пульсирующей едва уловимым, чужим ритмом. Алина отдёрнула руку, как от огня.

Машина… Трасса… Влад…

Обрывки воспоминаний врезались в сознание, острые и болезненные. Яркий свет фар встречной фуры, ослепивший сквозь лобовое стекло. Пронзительный, разрывающий душу визг тормозов – их, чужих, своих собственных? Грохот. Невероятной силы удар, отбросивший ее тело, как тряпичную куклу. Ощущение полета и падения одновременно. Искры. Запах гари, бензина и… железа. Горячего, сладковатого железа. Крови. Затем – темнота. Бездонная и безмолвная.

И вот… это.

Она огляделась, пытаясь пронзить взглядом ватную стену тумана. Ничего. Только призрачные очертания деревьев и вездесущая серая муть. И странное, леденящее душу чувство… пустоты. Физической пустоты. Она не чувствовала голода. Не чувствовала жажды. Ни малейшего позыва сходить в туалет. И – что было самым ужасным – она не чувствовала боли. Нигде. Ни намека на ушиб, на ссадину, на перелом после такого чудовищного удара.

Это невозможно. Руки сами потянулись к лицу, к телу, ощупывая его сквозь ткань футболки и шортов. Кожа – целая. Голова – на месте. Ноги двигаются. Но… должно же что-то болеть! После такого – должно! Страх, холодный и липкий, начал подниматься из глубин желудка, сжимая горло. Он был острее, реальнее любого физического ощущения.

Неужели я…?

Мысль не хотела оформляться. Она билась, как пойманная птица, о стены черепа. Мертва? Но тогда… где ангелы? Где свет? Где врата? Где хоть кто-то? Этот бесконечный, безжизненный, промозглый лес не походил ни на какие представления о загробном мире. Ни на райские кущи, ни на адское пламя. Это было… Ничто. Пограничье. Забвение.

Влад! Имя вспыхнуло в сознании яркой, жгучей точкой. Где он? Жив? Тоже здесь? Ее пальцы судорожно сжались. Последнее, что она помнила перед ударом… Их ссора. Острая, грязная, как всегда в последнее время. Дорога к ее матери. Он за рулем, лицо перекошено злобой и раздражением. — Твоя мать меня ненавидит! Я терпеть не могу эти ее взгляды свысока, эти вечные упреки! Зачем мы туда едем, Алина? Чтобы она снова указала мне на мои недостатки? На твои? На то, что ты, по ее мнению, недостойна меня? — Он кричал. Она пыталась вставить слово, защититься, но он не слышал. Ей надоело. Надоели его вечные претензии к ее семье, надоели его внезапные вспышки гнева, надоела эта тягостная атмосфера в машине, в квартире, в их отношениях. Она просто… сдалась. Закрыла глаза, сунула в уши наушники, включила музыку на максимум, пытаясь заглушить его голос, заглушить саму себя. Сквозь призму полуприкрытых ресниц она видела, как он яростно ткнул пальцем в экран телефона, строча кому-то сообщение. Его губы шевелились – то ли повторяя текст, то ли продолжая ругаться про себя. Кому он писал? Коллеге? Другу? Или…? Подозрение, гложущее ее уже несколько месяцев, кольнуло с новой силой. Но она гнала его прочь. Не сейчас. Не здесь. Просто не могу…

И вот тогда – свет фар. Визг. Удар. Темнота.

И этот лес.

Холод усиливался, пробираясь под кожу, к костям. Она ежилась, растирая руки. Кроссовки, к счастью, были крепкими, но тонкие носки уже промокли от сырости, пронизывающей лиственную подстилку. Она должна двигаться. Куда? Неизвестно. Просто отсюда. Шаг. Еще шаг. Ноги подчинялись неохотно, будто ватные. Туман не рассеивался, а лишь сгущался в некоторых местах, образуя странные, зыбкие фигуры. Иногда ей чудилось, что в серой пелене мелькает что-то темное, быстрое, бесшумное. Она замирала, вжимаясь в ствол дерева, сердце бешено колотясь где-то в горле. Пауки. Змеи. Мыши. Все ее детские и не очень страхи, связанные с лесом, оживали с пугающей яркостью. Она представляла огромного, мохнатого паука, спускающегося с ветки прямо на лицо. Воображала холодное, скользкое прикосновение змеиной кожи к лодыжке. Слышала в тишине писк и шуршание грызунов под корнями. Это не реально, это лишь страх, – пыталась убедить себя Алина, но тело не слушалось, покрываясь мурашками. Она шла, напряженная как струна, каждый шорох – а шорохи теперь казались громче – заставлял ее вздрагивать.

Мама… Мысль проскользнула неожиданно. Не теплая, не тоскливая, а… колючая. Как будто она наступила на осколок. Образ матери возник перед глазами не как утешение, а как очередной призрак этого места. Холодные, оценивающие глаза. Поджатые губы. Голос, звучащий как металл по стеклу:

— Неудачница. Вечно у тебя все через пень-колоду. Посмотри на Машу Петровну дочь! Замуж вышла за успешного бизнесмена! А ты? Ты цепляешься за этого Влада, как репей, потому что сама ничего не стоишь без его денег и статуса. Сама ты – ноль. Неудачница.

Слова, как ножи, резали даже здесь, в этом лесу между мирами. Алина сглотнула ком в горле. Почему именно сейчас? Почему не воспоминания о редких объятиях, о подаренном в детстве плюшевом мишке? Нет. Только критика. Только разочарование. Только это леденящее слово «Неудачница» . Оно определяло ее. Оно было ее клеймом. Она и сама почти поверила. Двадцать пять лет. Что она достигла? Работала менеджером среднего звена в чужой компании, которую ненавидела. Жила в квартире Влада. Ездила на его машине. Даже кот, любимый рыжий Барсик, формально был его котом, подаренным на день рождения. Ее собственные мечты – открыть маленькое кафе, где будут подавать ароматный кофе и ее фирменные капкейки – давно похоронены под слоем удобного, но безрадостного существования. Она держалась за Влада не из любви – та давно испарилась, – а из страха. Страха перед одиночеством. Страха перед материнским: « А я тебе говорила!». Страха начать все с нуля и снова услышать это презрительное « неудачница» . И вот цена. Цена этого страха, этой лжи себе самой – грохот металла, запах крови и этот проклятый туман.