Проводник

Глава 6

Тишина после рассеивания Старухи была иной. Не натянутой, как после Шара Правды, и не зловещей, как перед нашествием Теней. Она была... убаюкивающей. Густой. Сладковатой. Как вата, пропитанная опиумом. Лес, только что кишащий кошмарами, вдруг замер в неподвижности. Туман не клубился, а стелился по земле мягкими, молочными волнами, скрывая корни, сглаживая очертания. Воздух потерял запах сырости и тлена. Теперь он пах... ничем. Полным, абсолютным отсутствием запаха. Это отсутствие было навязчивым. Оно давило на сознание, приглашая расслабиться, перестать бороться, перестать чувствовать.

Алина шла за Никитой, но ее шаги стали вялыми. Дрожь от ужаса перед Старухой сменилась тяжелой, свинцовой усталостью. Каждая мышца ныла, веки слипались. Воля, только что вспыхнувшая ярким протестом против пустоты, теперь казалась крошечным огоньком в огромной, темной пещере. Зачем бороться? Ради чего? Чтобы вернуться в мир, где ее место занято? Чтобы начать все с нуля, с клеймом — неудачницы — , с разбитым сердцем и призраком материнского неодобрения? Мысль о борьбе вызывала тошнотворную слабость.

– Никита... – ее голос прозвучал сипло, едва различимо в этой гнетущей тишине. – Я... больше не могу. Ноги не идут.

Он остановился, обернулся. Его лицо в сером свете казалось еще более уставшим, чем обычно. Но в глазах не было понимания или сочувствия. Была... настороженность. Он огляделся, его взгляд скользнул по стелющемуся туману, по неестественно замершим ветвям деревьев.

– Не усталость это, – произнес он тихо, но так, что слова четко долетели до нее. – Это Покой. Лес предлагает передышку. Самую опасную из всех.

– Опасную? – Алина почти рассмеялась, но вышло лишь хриплое покашливание. – Это... блаженство. Просто... остановиться. Отдохнуть. Хотя бы на минуту.

– На минуту здесь не отдыхают, – возразил Никита. Его голос был как лезвие, режущее сладкую пелену. – Здесь засыпают. Навсегда. Смотри.

Он указал чуть в сторону от тропы (если их путь по сей день можно было назвать тропой). Туман там был чуть реже, и сквозь него проступали очертания... чего-то другого. Не леса. Луга? Поляны? Алина, повинуясь какому-то внутреннему зову, сделала несколько шагов в ту сторону. Никита не остановил ее. Он наблюдал.

Туман расступился, как занавес. И Алина замерла, захваченная дыхание.

Перед ней раскинулся Сад. Но не земной. Ирреальный. Сюрреалистично прекрасный. Мягкая, изумрудная трава, казалось, светилась изнутри. Цветы невообразимых форм и оттенков цвели повсюду, но не пахли. Их лепестки были идеально симметричны, словно выточены из драгоценных камней. Невысокие деревья с серебристой листвой образовывали уютные беседки. В воздухе висели огромные, прозрачные как стекло мыльные пузыри, переливающиеся всеми цветами радуги, но не лопающиеся. И повсюду – тишина. Глубокая, абсолютная. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Ни ветерка.

В Саду были люди. Вернее, их подобия. Фигуры, одетые в струящиеся, невесомые одежды пастельных тонов. Они сидели на траве, лежали под деревьями, стояли, созерцая пузыри. Их лица были спокойны. Безмятежны. Пусты. Ни тени эмоции – ни радости, ни грусти, ни любопытства. Просто... покой. Полное отсутствие чего бы то ни было. Они не двигались. Не разговаривали. Они существовали в этом застывшем совершенстве, как экспонаты в музее вечного блаженства.

Один из — обитателей — Сада, сидевший ближе всех к краю, медленно повернул голову к Алине. Его глаза были большими, светлыми и... абсолютно пустыми. Как у той Старухи-Тени, но без ужаса. Без всего. Он поднял руку – движение плавное, замедленное – и поманил ее пальцем. Без улыбки. Без приглашения. Просто жест. Жест, полный безмолвного обещания: — Войди. И больше не будет боли. Никогда. —

Соблазн был невероятным. Физическим. Как жажда в пустыне. Все ее страхи, унижения, борьба, усталость – все это кричало внутри, требуя прекращения. А здесь... здесь было тихо. Спокойно. Безопасно. Ни Влада с его предательством. Ни матери с ее упреками. Ни необходимости бороться за место под солнцем. Ни страха стать Старухой с пустыми глазами. Просто... Ничто. Но Ничто в красивой, безболезненной упаковке. Вечный Покой.

Алина сделала шаг вперед, к границе Сада. Трава под ее кроссовками казалась такой мягкой... Она протянула руку, чтобы коснуться ближайшего цветка – причудливого сиреневого тюльпана с лепестками, похожими на хрусталь.

– Не трогай.

Голос Никиты прозвучал прямо за ее спиной, тихо, но с такой силой, что она вздрогнула и отдёрнула руку. Она забыла о нем. Совсем.

– Почему? – прошептала она, не отрывая взгляда от сиреневого тюльпана. – Это же... прекрасно. Спокойно.

– Это смерть, Алина, – его слова были как ледяная вода. – Медленная. Добровольная. Но смерть. Взгляни на них. – Он кивнул на сидящую фигуру, которая уже перестала смотреть на них, уставившись снова в пустоту. – Они не живут. Они законсервированы. Их души спят. Их тела в мире живых медленно угасают без воли к жизни. Они выбрали бегство. Вечный сон без сновидений. Без чувств. Без себя.

– Но им не больно! – вырвалось у Алины, и в голосе ее слышалась почти детская обида. – Они не боятся! Не дерутся! Не чувствуют, как их предают! Они... свободны от всего этого!

– Свободны? – Никита усмехнулся, но в усмешке не было злости. Была горечь. Глубокая, старая горечь. – Они лишены всего. Радости. Любви. Даже горя. Они – пустые сосуды в красивом саду. Это не свобода. Это капитуляция. Полная и окончательная. Ты действительно хочешь этого? Стать красивым, вечным овощем? Исчезнуть, пока еще дышишь?

Он подошел вплотную, встав между ней и манившим простором Сада. Он не касался ее, но его присутствие было плотной стеной.

– Помнишь свою Старуху? Ту, с пустыми глазами? – спросил он, пристально глядя ей в лицо. – Она была ужасна, да? Но она хотя бы существовала в своем страдании. В своей потерянности. Она была живой пустотой. А эти... – Он бросил презрительный взгляд на замершие фигуры. – Это просто... мебель. Декорация к вечному Покою. Ты предпочтешь это риску снова чувствовать боль? Риску снова ошибиться? Риску начать все заново, зная, что это будет адски трудно?