Пряности для лютоволка

Глава 1. Неожиданные вести

Петухи в Грейхейвене не умели считать время. Первый прокричал ещё в темноте, второй отозвался, когда над морем лишь начала сереть полоса неба, а третий, видимо, решил перекричать монастырский колокол.

Я открыла глаза.

— Ну да, — пробормотала я, высовывая нос из-под тонкого шерстяного одеяла. — Восемнадцать лет. Пора вставать без напоминаний.

Каменные стены обители Святой Бригитты даже в конце лета хранили ночную сырость. По углам моей кельи ещё сгущалась тень, зато на полу уже лежал косой солнечный прямоугольник, расцвеченный синим, красным и медовым. Витраж был старый, кое-где склеенный свинцом, но по утрам он делал мою скромную комнату почти праздничной.

Мебели в келье было ровно столько, сколько требовалось для спасения души и совсем немного — для удобства тела: узкая кровать, умывальный таз, тяжёлый дубовый сундук и стол, испещрённый следами пера. На полке теснились псалтырь, книга о свойствах растений, мамин сборник исторических очерков и потрёпанная тетрадь с рецептами. Последнюю мне полагалось хранить на кухне, но сестра Марта не слишком верила в писаное слово. По её убеждению, хороший рецепт должен жить в голове и в руках, а не в тетради.

А сегодня праздник был настоящий.

Мне исполнилось восемнадцать. Отец обещал приехать за мной до полудня и забрать домой, в Арден. Даже написал это сам, а не поручил секретарю: «Приеду в день твоего совершеннолетия. Нам надо о многом поговорить».

Четыре года нам было не о чем говорить. Видимо, к восемнадцати годам я наконец стала достаточно взрослой для отцовских объяснений.

Я села, натянула чулки и заправила их под коленями. Потом надела нижнюю юбку, серое шерстяное платье воспитанницы и белый чепец. Последний мне не нравился. Он скрывал волосы, а рыжие волосы были единственным наследством мамы, которое никто не мог у меня отнять.

Мама не считала красоту главным женским достоинством. «Красивое лицо, — говорила она, поправляя мне осанку, — может открыть дверь. Ум поможет не позволить её за тобой захлопнуть». При жизни мамы я принимала эти слова за одну из её многих поучительных фраз. После смерти они стали для меня правилом.

Наследство отца было куда основательнее: точный нос, тяжеловатый подбородок и карие глаза, которые при плохом настроении казались почти чёрными. Плохое настроение сегодня было при мне: из зеркала на меня смотрела бледная, хмурая девица с прикушенной нижней губой.

— Не смотри так, Белла. Тебя ведь не на эшафот повезут. Всего лишь домой.

Отражение не убедилось.

Мачеха, леди Агнесса, наверняка уже приготовила мне встречу со всей подобающей теплотой. Лавиния обнимет меня, назовёт любимой сестрой, посетует на мою худобу, а за ужином между двумя вздохами выведает, что я думаю об отцовских изобретениях и где храню свои письма.

В четырнадцать лет я ещё верила её заботе. В пятнадцать перестала. К восемнадцати могла заранее предсказать, на каком слове она нахмурит брови и когда у неё дрогнут губы. И всё же каждый раз надеялась, что ошибаюсь.

Похоже, образование не всегда делает женщину умнее. Иногда оно лишь помогает ей точнее описать собственную глупость.

Я подмигнула себе в зеркале, накинула плащ и вышла в коридор.

***

Обитель просыпалась рано. На кухне сестра Марта гремела кочергой, в прачечной стучали вальки, из часовни доносилось приглушённое пение. Мне предстояло отработать в «Золотой айве» до полудня, после чего отец должен был забрать меня.

Я прошла по крытой галерее, окружавшей квадратный двор. Под сводами ещё горели масляные лампы. На их медных чашечках собралась копоть, в нишах потемнели лики святых, а каменные плиты были вытерты тысячами одинаковых шагов. За четыре года я научилась различать обитательниц по шагам. Сестра Серафима ступала торопливо и всегда опаздывала. Сестра Марта ходила так, будто даже камень должен посторониться. Настоятельница почти не издавала звуков, и оттого её появление пугало сильнее колокола.

На кухне я задержалась, чтобы попрощаться. Сестра Марта сделала вид, что слишком занята пшённой кашей, а потом совала мне в сумку две булочки и поцеловала в макушку. Я обняла её крепче, чем позволяли приличия. Вытирать глаза не стала. Каша могла пригореть, а на кухне не полагалось мешать работе чужими чувствами.

У ворот я обернулась.

За высокой стеной оставались серые крыши, сад с лекарственными травами, белёный двор и моя маленькая келья. Четыре года назад мне казалось, что это тюрьма. Теперь я знала: тюрьма не учит варить сыр, вести счета, лечить ожоги, распознавать травы и выпекать хлеб на три дня для сорока человек. Тюрьма вообще учит не тому.

Я тихо попрощалась с обителью и спустилась к городу.

Грейхейвен лежал под монастырским холмом, словно горсть камешков, высыпанных к морю. Красные черепичные крыши ещё блестели от росы. Над трубами вился первый дым. У рынка гремели ставнями, перекликались торговки и звонил молот кузнеца.

Чем ближе был порт, тем сильнее пахло солью, мокрыми канатами, смолой и рыбой. У каменных причалов покачивались рыбацкие лодки и тяжёлые торговые суда. На чёрных парусах самого большого корабля серебрился ворон с расправленными крыльям — герб дома Рейвенскар.

Из чюжих земель корабли маркграфа привозили перец, корицу, мускатный орех, гвоздику и какао. Многие горожане считали, что «пряности» — общее имя для всего дорогого и душистого. Повара знали лучше. Перец мог скрыть вкус несвежего мяса, корица — спасти кислые яблоки, а щепотка мускатного ореха оживляла сливочный крем. При избытке, впрочем, она его убивала. Пряности, как и люди, требовали меры.

Мне нравился Грейхейвен. Здесь никого не удивляли женщины, умевшие считать. Хозяйкам лавок и капитанским жёнам приходилось вести книги, пока мужья были в море. Здесь важнее было не то, сколько раз ты танцевала при дворе, а сумеешь ли разобраться с пошлинником.

Я могла бы остать здесь. Госпожа Плим недавно заговорила о комнате над кондитерской и доле от заказов. Мне нравилась эта мысль. В ней были маленькая комната, большая печь и жизнь, в которой никто не решал бы за меня, где моё место.