Прыжок в устье Леты

14

– Стоять! – Никифор выступил из глубины павильона под неоновый свет, легко удерживая в вытянутой руке тяжелый скорчер. Ствол дезинтегратора был направлен в живот пеннивайза. Клоун звенел бубенцами, весело пританцовывая на месте, и улыбался, словно не видел перед собой реальной угрозы. От метаморфа пахло свежей сдобой и ванилью, и Еловский, забывший за годы, проведенные вне Земли, о домашней выпечке, невольно сглотнул набежавшую слюну. От самого Никифора несло потом, оружейным маслом и грязью.

Девочка лет четырех-пяти, которую пеннивайз привел к павильону, испуганно захныкала.

Эфир загалдел встревоженными голосами. Сознание Никифора вычленило Ольгу и Всеволода Марковича, устроивших перепалку. Глава миссии требовал немедленно завершить операцию и эвакуировать стрелка. Рыжая отбрехивалась, попутно отдавая команды дрону, который оказался не беспомощным дозорным, а вполне себе боевым автоматом, и одновременно пыталась напомнить Еловскому о чувстве долга и ответственности, но Никифор не ощущал внутри ничего, кроме звенящей пустоты, вынесенной из черного сердца аномалии. В свободной от оружия руке он держал маленькую курточку с алым пятном на воротничке.

– Иди сюда, маленькая, – позвал ребенка Никифор, стараясь произнести это как можно мягче, но голос от волнения дрожал. Девочка вопросительно посмотрела на клоуна, потом перевела взгляд чистых голубых глаз на Еловского и отрицательно замотала головой.

– Иди же, не бойся, – повторил Никифор и нашел в себе силы улыбнуться так, будто не держал на мушке опасного и непредсказуемого противника. – Я – добрый человек. Хочешь, отведу туда, где хорошо, есть новые игрушки и живут взрослые? Как я.

– Взрослых не бывает, – нерешительно сказала девочка. Звон бубенцов стал громче, а запах ванили разбавил цветочный аромат.

– Но я же есть, – сказал Никифор как можно мягче. – Стою здесь, перед тобой. Настоящий, а не ростовая кукла, которая держит тебя за руку.

Девочка опустила голову и затеребила подол ветхого платьица. Истекла патокой долгая секунда, за ней потянулась другая. Ветер за спиной странной пары погнал через площадь лоскут пластиковой пленки. Потом девочка решилась и сделала было шаг навстречу, но метаморф и не подумал отпустить ее ручку.

– Отпусти ребенка, – с угрозой сказал Еловский. Метаморф, будто не понимая, чего от него хотят, продолжал пританцовывать и глупо улыбаться, сжимая детскую ладошку. Пройти в павильон он не мог: мощная фигура групп-егеря занимала весь проход.

– Никифор, мальчик мой, – надрывался в наушнике Всеволод Маркович, непостижимым образом заглушая другие голоса в эфире. – Умоляю тебя, уходи оттуда! Тебе не нужно никому ничего доказывать: ни человеческую природу, ни человечность! Прошу, уходи немедленно! Мы отправим тебя на Землю, а потом, если надумаешь, на Гиганду. Куда пожелаешь, только скажи!

– Отпусти, ну! – Еловский, игнорируя увещевания, в искренности которых он не без оснований сомневался, недвусмысленно качнул перед пеннивайзом стволом оружия.

– Ох, и дуболом, – вдруг отчетливо произнес метаморф голосом Ольги, и тогда Еловский нажал на спусковой крючок.

В далеком от места событий бункере сквозь треск невесть откуда взявшихся помех Ольга расслышала истошный детский визг. Перед тем, как картинка, транслируемая зависшим над площадью дроном, поплыла и погасла, она успела разглядеть, как мрак за спиной Никифора оформляется во что-то огромное и жуткое, многоногое и многоглазое, похожее одновременно на паука, спрута и краба. Чудище хищно тянулось к Еловскому, чтобы утащить в тартарары, а павильон сминался и рушился вместе со зданием, в которое был встроен.

И тогда Ольга закричала голосом испуганной девочки из бункера: – Ипотан!..