P.S. твоя Ласточка

Глава 5

Лена Ласточкина

Сегодня дом непривычно тихий. Ни топота Пашкиных ног, ни воплей из коридора, ни визгов про динозавров или марсиан. Только скрип половиц и бабушкино сопение с кухни.
Пашка заболел.
Лежит на диване, закутанный в старый плед с оленями, и глядит на меня так, будто я его предала. Как будто это я впустила в наш дом сквозняк и принесла кучу бацилл, чтобы заразить его. Глаза у него мокрые, блестящие, ресницы сбились в тонкие паутинки. Щёки раскраснелись, лоб вспотел, а голос почти исчез — шепчет, как привидение. Жалко мелкого.

— Ну как ты, жужелица? — спрашиваю тихо.
Он не отвечает. Только моргает часто-часто и тянется ко мне пальцами — тонкими, горячими. Сжимаю его ладошку. Она обжигает.
Из кухни доносится бабушкин голос.
— Лен, посмотри, чтоб не уснул! Сейчас я ему отварчик понесу.
Отварчик — это ад, сваренный из луковой шелухи, липового цвета, мёда и какой-то болотной дряни, которую бабушка называет «мать-и-мачехой». Густой, коричневый, с запахом гнилого сеновала.
Пашка слышит слово «отвар» и втягивает голову в плечи, как черепаха. Лицо у него перекошенное, как будто ему предложили выпить моторное масло. Я глажу его по макушке.
— Потерпи и я дам тебе конфету. Твою и мою.
Он неохотно кивает.
Через минуту бабушка появляется с кружкой, обмотанной кухонным полотенцем. В комнате сразу становится душно от её зелья.
— Пашенька, давай, родненький, — говорит бабушка ласково, но с нажимом. — Надо. Без этого не поправишься. Я вон давеча чеснок с солью глотала — и ничего! Жива!

Он подносит кружку к губам, зажмуривается и делает глоток. Морщится. А я отворачиваюсь. Передёргивает, словно сама хлебнула порцию ада. Приношу Пашке две заслуженные конфеты и выхожу из нашей спальни, прихватив гитару. Из садика забирать сегодня некого, у меня есть немного времени перед музыкальной школой. Можно ненадолго забежать к Лильке. Рассказывать ей о моём новом друге по переписке в школе — было как-то неловко, а язык очень чесался. И чешется до сих пор.
Лиля Шурова — моя единственная подруга. Такая же неудачница. Бледня бледней, не выделяющаяся из толпы. Как и я, Лилька — девочка, которую сложно вспомнить с первого раза. Не потому что с ней что-то не так, просто она всегда где-то на фоне. Сидит у окна, рисует в тетрадке, слушает, но не перебивает. У неё светло-русые волосы, просто убраны в хвостик или пучок, без заколочек и блёсток. Одежда самая обычная: серые худи, джинсы, иногда клетчатая рубашка. Всё простое, но чистое. Шурова никогда не пытается выделиться.
Она тихая. Её легко не заметить в шумной компании, но если ты рядом — чувствуешь, что она слушает тебя внимательно и с интересом. В ней есть какое-то своё спокойствие. Как будто она давно уже поняла, что не обязана всем нравиться. Лиля — совсем не серая. Она просто не для всех.

Я поднимаюсь на её этаж и стучу. Несколько секунд — и дверь открывается. Лиля, как всегда, в уютной кофте и домашних тапочках с вытертым носом.
— Привет, — говорит она тихо, чуть улыбаясь.
— Привет. Не занята?
— Не-а. Заходи.
Я разуваюсь в узком коридоре, а Лиля уже уходит вглубь квартиры, оставляя за собой еле уловимый запах чая и булочек с корицей. Мы проходим в её комнату, я сажусь на потрёпанный жизнью диван, и у меня открывается словесный понос. Шпарю, не переставая. Лилька хлопает глазами, и с каждым предложением они становятся всё круглей и круглей. Когда наконец заканчиваю, в комнате воцаряется тишина. Потом Лиля хмыкает, выражение лица спокойное, вдумчивое. Она немного морщит лоб и прячет руки в рукава.

— А ты уверена, что это твой Роман Евгеньевич? Может, это кто-то из школы? Разводят тебя и ржут? — предполагает Лиля.
— Не знаю, — я тяжело вздыхаю, — уже думала об этом. Но мне кажется, по ту сторону кто-то нормальный. Может, и не Рома, но там определённо кто-то интересный и смешной.
— И что думаешь делать?
— Пока планов нет. Мне в любом случае нравится с кем-то переписываться. Вернее, есть, но план ненадёжный, — улыбаюсь глупой улыбкой, — у меня занятие через полчаса, посмотрим, как Роман будет себя вести. Вообще-то я хотела попросить у тебя твою розовую водолазку и серьги-кисточки. И блеск для губ.
— Ещё скажи, что сейчас будем собирать тебя как на первое свидание! — цокает Лилька.
— Для свидания я бы просила бордовое платье, которое ты носила в восьмом классе, — я смеюсь.
— О-о-о, — тянет осуждающе, — а лучше сразу в пятом, чтоб наверняка!

Через несколько минут я уже стою перед Лилькиным зеркалом. На мне та самая водолазка, волосы собраны в свободный пучок, губы блестят. Не сказать, что я изменилась до неузнаваемости, но что-то в зеркале поменялось. Я стала выглядеть смелее, может быть.
— Красотка! — говорит Лилька, наблюдая за мной из-за чашки с чаем.
— Принцесса? Да нет, королевна! — хихикаю я. — Всё, пойду. А то ещё опоздаю.
Мы прощаемся у двери. Лиля держит пальцы крестиком, как в кино, и говорит:
— Если вдруг выяснится, что это всё-таки он — ты обязана рассказать. Прямо сразу!
— Обещаю.
По дороге в музыкалку сердце у меня как-то странно прыгает. В голове звучат обрывки фраз из переписки, я вспоминаю смайлики, приколы и пару позорных историй, что успела рассказать анониму. Человек на другом конце чата, может, и правда не тот, за кого себя выдаёт. Или наоборот — именно тот, кто и должен быть. Но мне очень хотелось бы, чтобы это был Роман Евгеньевич. Рома.
Он такой классный. Высокий, худощавый, волосы тёмно-русые, чуть вьются, особенно у висков, обычно небрежно заправлены за уши или торчат в разные стороны, как попало. Щетина — то есть, то нет, как будто он сам не решил, быть ему взрослым или побыть ещё немного мальчишкой. Одевается просто: джинсы, футболки с потёртыми принтами, иногда фланелевая рубашка. А ещё, когда он берёт гитару, исчезает всё лишнее: остаются только пальцы, дерево, звук.
В музыкалке его любят не все — кому-то он кажется слишком свободным, не таким «учительским». Но те, кто чувствуют музыку как он, тянутся к нему сразу. Потому что с ним можно не бояться играть неправильно. Не бояться быть собой.