P.S. твоя Ласточка

Глава 7

Лена Ласточкина

Я иду домой и реву. Тихо, почти беззвучно. Только слёзы катятся по щекам и щиплют кожу от ветра. Обидно до тошноты. Плечи сгорблены, руки сжаты в кулаки.

Шикарный букет. Мне. Такой огромный. Мама и бабушка не поверили, что мне его подарили, подумали, что свистнула где-то или подобрала. Зато дед не удивился, сказал: «А что такого? Леночка у нас красавица!» Отцу было некогда, его полоскало в туалете. А я сияла от счастья. Потом еще и приглашение на свидание. Я сразу к Лильке. Она визжала, будто я собираюсь на бал, а не в ресторан в торговом центре. Помогала выбрать платье, делала укладку, красила мне ресницы. «Заняла» у матери цепочку с кулоном. Всё казалось сказочным, как в фильмах. Только сейчас понимаю, насколько же сильно я хотела, чтобы это было правдой.

Я смеялась, краснела, заглядывала в телефон, как в зеркало. Мне казалось, что даже глаза у меня стали светлее.

Потом я пришла на место на двадцать минут раньше. Сначала я не волновалась — вдруг задержался. Может, пробки. Потом думала: "Может, не туда пришла?" — перешла на другую сторону улицы, проверила адрес. Всё правильно.

Через полчаса начала понимать, что что-то не так. Глубоко внутри я это почувствовала ещё раньше, просто гнала от себя. Прошел час. Я всё еще стояла там, проклиная, что на моем тарифе нет мобильного интернета, только домашний вайфай.

А теперь вот иду домой. С размытыми глазами, испачканными щеками и комом в горле. Мимо проходят люди, никто не смотрит, и слава богу. Хорошо, что я невидимка. Мир идёт дальше, а у меня будто сломалось что-то внутри.

Подъезд светится ярким фонарём, как сцена в театре. Смешно. Меня только что кинули на свидании, и теперь мне все видится излишне драматично. Особенно этот двор. Особенно вот эти двое.

Она — Соня, Стася, или как там её зовут. Идеальная вылизанная воображала с надутыми губами, в обтягивающем топе и куртке с мехом, которую она скинула с плеч, потому что, наверное, считает, что начало октября — это чисто рекомендация, а не температура воздуха. Она обвивает шею парня, как змея, и целует с жадностью, будто вот-вот сломает ему челюсть.
С ней Воробьев из одиннадцатого. Тупой Воробей. Тот, который постоянно ржёт, когда я прохожу мимо. Вместе со своими дружками. Никогда не упускают случая погоготать мне в спину. И постоянно измываются над дедом. Черти.

Стараюсь отвести глаза, но все равно за них цепляюсь, и вдруг замираю. Потому что вижу, как его лицо чуть дергается. Он напрягается. И резко отстраняется от своей киски. Я иду мимо. Плачу. Вернее, уже не плачу, но знаю, как это выглядит — черные разводы от туши, нос красный, губы сжаты. Позор. Бесполезно пытаться спрятаться. Лучше идти прямо и не сбавлять шаг. Никакой трагичности, никакой пафосной походки. Просто — пройти.

Когда я миную их, слышу, как он говорит негромко:
— Погоди, сейчас приду.
И через секунду — быстрые шаги за спиной. Но я ускоряюсь. Потому что если он сейчас что-то мне скажет — я сорвусь. Сама не понимаю, почему оборачиваюсь и притормаживаю. И Воробьев останавливается.

Смотрит, будто не знает, что сказать. Лицо у него какое-то... странное, растерянное.

— Эм… Ты... ты в порядке? — спрашивает осторожно.

— Нормально, — бросаю сухо. — Всё отлично, разве не видно?

Он мнётся, подходит чуть ближе. И чего я вообще стою? До моего подъезда два метра.

— Выглядишь хреново…

— Спасибо за комплимент! — отвечаю ехидно, громко шмыгая носом, — Не поверишь, но это я еще очень старалась!

Он прикусывает губу, будто сдерживается, и всё-таки продолжает:

— Я просто подумал… Может тебя кто-то обидел?

Фраза звучит так аккуратно, что раздражает ещё больше.

— Ага, ты прям в точку, — усмехаюсь я, глядя ему в глаза. — И что, теперь посоветуешь записаться к школьному психологу?

— Ты че такая агрессивная, я же просто спросил! — он округляет глаза.

— Ах прости! Я не привыкла, что моими делами интересуется, тот, кто громче всех надо мной угорает!

— В смысле, громче всех? — Воробьев подозрительно поворачивает голову набок, — Почему, я — громче всех? Ты производила замер шума? Не громче, чем остальные!

Ну, спасибо! Сейчас — вообще то, что нужно!

— Знаешь, что, Воробьев? — я плотно стискиваю зубы, — Иди ты в жопу!

— Сама иди, Ласточкина! — отвечает возмущенно и даже как-то обиженно, будто я испортила ему вечер.

— Коть, ну ты идешь? — тянет капризный голос у соседнего подъезда.

— Во, видишь! Это знак! — тут же не теряюсь.

— Бешеная, — бубнит придурок и пятится, — Не Ласточка, а курица.

Я быстро разворачиваюсь. Спина горит от злости. Ноги дрожат. Сердце колотится так, будто я пробежала марафон. А плакать хочется еще больше. Но точно не при нём. Я поднимаюсь по лестнице почти бегом, словно от кого-то убегаю. Уже на площадке слышу, как орёт отец. И тут становится по-настоящему плохо. Потому что где-то должно быть место, где я должна чувствовать себя в безопасности, даже если весь остальной мир — дерьмо.
Но у меня нет такого места.

Я вставляю ключ, щёлкает замок, и буквально влетаю внутрь.
И сразу же в гул.

Слышен глухой грохот, что-то упало в кухне. Или кто-то.
Потом голос отца:

— Куда ты делa деньги?! Опять заныкала?! Думаешь, я не найду?!

Он не кричит — рычит. Это хуже. Его голос, когда он сдерживает ярость, звучит как мотор перед срывом.
Мамин голос дерганый, в панике:

— Нету, Ген. Нету, честно. Я на продукты всё потратила, ты же сам…

— Врешь! Ты вечно врешь! — хлопок по столу или по стене, не различить. — Ты думаешь, я дурак? Думаешь, не вижу, как ты от меня прячешь?!

Дед пытается вмешаться, слышен его надсадный кашель.

— Гена, ну успокойся… Так нельзя…

— Отстань, пап, не лезь! — обрывает его отец и снова к матери: — Скажи, где, мать твою, деньги?!

— Нету! — почти срывается она. — Да пойми ты наконец, нету! Устала я уже, сколько можно!