Психология - это сила, или история о том, как я попала

Часть вторая, где все происходящее находит объяснение.

Ни насмешливых взглядов, ни переглядываний или, что хуже, ни перешептываний с определенным намеком на обсуждаемый объект. Все настолько обыденно, словно ничего и не происходило, а если и было что-либо, то скорее походило на бред моего больного воображения. В итоге на волне какого-то неконтролируемого раздражения и злости, я устроила выпускникам тест. Раздала листочки с вопросами, с каким-то мстительным удовлетворением обвела растерянные лица взглядом и заявила:

- Тридцать вопросов по пройденным темам. Столько же я жду развернутых ответов. Оценка скажется на практической части работы.

- То есть на практике можно не напрягаться? – раздался голос с галерки.

Я окинула подозрительным взглядом с надеждой взирающего на меня Тарасова, жуткого лоботряса, неведомо как проучившегося до последнего курса, и хмуро ответила:

- Скажется, не значит, повлияет. Основной результат я жду от вас именно на практике.

- У-у, - завыли все дружно и опечаленно уткнулись носами в листочки.

- Убрали конспекты, - на всякий случай потребовала я и под всеобщее шубуршание и бурчание поднялась на верхний ряд, чтобы свысока обозревать всю аудиторию.

Отпустив несколько замечаний прибегшим к хитрости студентам, я неторопливо начала обход. Не часто прибегаю к этому методу, но сегодня меня буквально разбирало от накопившегося нервного напряжения, и его надо было куда-то девать. Эдик, чья помощь весьма пригодилась бы, как назло снова куда-то смылся. Понимаю, волка ноги кормят, но это банальное «привет-пока, у меня вечером самолет» уже осточертело. Мне элементарно хотелось немного внимания: в конце концов, женщина я или как?

Таким вот образом подогревая свое раздражение, я прохаживалась меж рядов и зорко следила, чтобы никто не мухлевал. Смельчаков нашлось немного, достаточно было один раз рявкнуть, и по всей аудитории моментально захрустели шпаргалки, судорожно сминаемые в руках. Да, на меня это не похоже и до крайности претит самой себе, но до такой точки кипения меня довел студент именно этого потока, поэтому все претензии к нему.

Неторопливо поднимаясь на галерку, уже по другую сторону ряда, скосила глаза на Кадетова и удивленно воззрилась на быстро бегающую по поверхности листка ручку. Такого старания я от него не ожидала, тем приятнее было обнаружить в бунтаре признаки знаний. Я и раньше не замечала за ним лени, выводя в журнале напротив его фамилии положительные оценки, но сейчас, на довольно сложном тесте моего собственного предмета, это открытие особенно грело душу.

Поднявшись выше, я развернулась спиной к стене и окинула взглядом аудиторию. Все дружно что-то выводили на выданных мной листочках, время от времени задумчиво подвисали, хмуро глядя в пространство, а затем торопливо хватались за ручку и с еще большим усердием начинали строчить. Я невольно улыбнулась глядя на все это форменное безобразие взбешенного преподавателя, а потом снова опустила глаза на Кадетова и вздрогнула. Не доверяя собственному зрению, неуверенно шагнула ближе и, словно пораженная молнией, пришибленно остолбенела. Даже волосы на голове зашевелились, стремясь встать дыбом, настолько меня потрясло увиденное.

Обозревая с высоты место Кадетова, я смогла разглядеть то, что оставалось в моей недосягаемости, пока поднималась по ступенькам - три небрежно брошенных на край стола рисунка. Обыкновенные наброски карандашом, которые никому ни о чем не скажут - разве что только мне и тому, кто все это затеял, - лишь восхитят своим исполнением и передачей света и тени.

Меня просто мороз пробрал по коже от вида мужских ладоней на плотно обтянутых юбкой женских бедрах, искусно выполненных простым грифелем. Перевела взгляд дальше и судорожно сглотнула, глядя на струящиеся по спине волосы, ласково перебираемые длинными изящными пальцами. А затем краска мне бросила в лицо, потому что последнее изображение таило в себе нечто большее, чем просто набросок – живость, эмоции и некий сакральный смысл. Крепкая ладонь, благоговейно лежащая на пояснице эротично выгнувшейся гибкой спины, обтянутой трикотажем. Красиво, если не сказать больше – чувственно.

Я потрясенно смотрела на этот произвол и поражалась собственной слепоте. Ведь не раз замечала на себе странный прищур карих глаз, часто опускающихся к поверхности стола, где неподвижно замершая с карандашом рука вдруг начинала порхать, двигаясь какими-то рваными мазками. Внезапно возник вопрос, когда и при каких обстоятельствах делались эти рисунки: до или после произошедшего. Если после – это бы многое объяснило. Художник должен прочувствовать сам момент, чтобы передать его настолько ярко, как это сделал Глеб, умело вплетя в короткие росчерки благоговейный трепет и затаенную страсть.

Я и ранее не допускала мысли о преследующем меня маньяке, испытывающем мои нервы ради собственного удовольствия, а теперь убедилась в этом наглядно. В действиях Глеба и раньше не наблюдалось пошлости, а теперь, глядя на эти рисунки, я прослеживала небольшое волнение от содеянного, флер невинного искушения, неприкрытую чувственность и, несомненно, некую пикантности в виде интимной подоплеки. В целом, если судить со стороны, все что он сделал, смотрелось «вкусно» - откровенное соблазнение в пику недотроге. Но этой недотрогой, мать его(!), являлась я, и это безумно бесило. Если бы не шоковое состояние, я бы непременно разорвала все эти рисунки, швырнуло ему их в лицо, и отправилась в деканат, составлять жалобу.

Глеб, будто предчувствуя все это и не давая мне и шанса прийти в себя, решил действовать на опережение. Невозмутимо отложил ручку, вскинул на меня насмешливые глаза и протянул свой тест.