Пташка для Сокола, или Солнце души моей

11

Она ушла, и в комнате сразу стало как-то пусто.

Алия, конечно, занимала не так уж много места, ведь была довольно маленькой – хрупкой и невысокой, особенно по сравнению с самим Шункаром. Но странное ощущение, что теперь здесь слишком просторно, будто чего-то не хватает, никак не отпускало.

Сокол подошёл к окну, прислонился плечом к стене, чтобы не бросаться особо в глаза, и замер в ожидании. Скоро она должна будет пройти здесь…

Его довольно большой дом состоял из двух половин и зажатого между ними внутреннего дворика с садом. Вернее, с тем, что осталось от этого сада.

Жилища степняков обычно делились на женскую и мужскую половину. Даже у тех, кто кочевал, в юрте было принято так.

У Шункара не было семьи, жены или наложниц. В одной части дома жил он сам, в другой – только Зофия. Других слуг не имелось.

Старая велла сама справлялась со всеми хлопотами, Соколу этого казалось вполне достаточно, он никогда не был особо требователен. Если Зофие нужны были мужские руки, женщина нанимала в помощь на день-два одного пожилого акшарца, жившего неподалёку.

Или же Шункар помогал сам – он работы не гнушался. Разумеется, когда находился дома, в Анкачи.

Последний год отъезды случались всё реже.

Хан Темиран собрал в свой железный кулак все соседствующие с Анкачи земли. Сначала много воевал, подчиняя себе всё больше племён степняков. Потом, когда уже показал себя, как сильного, непобедимого воина и правителя, его битвы всё чаще стали происходить без кровопролития. Теперь свой острый язык Темиран пускал в ход охотнее, чем не менее острый меч.

Война затихла, словно устав от своих бесконечных сражений и шумных стай воронья, и уступила место переговорам и уговорам. В этом хан Анкачи тоже был хорош. Даже противники восхваляли его цепкий ум, красноречие и твёрдость характера.

С каждой луной Акшартостан прирастал новыми землями и союзниками, но кровь теперь лилась редко.

И Шункару такое положение дел пришлось по душе. Пусть сам он был воином, пусть не знал и не желал иной участи. Но он слишком хорошо осознавал, что стоит за словами: «Наш хан завоевал новые земли».

Пока Темиран и его ближние люди праздновали победу, кто-то предавал огню павших и отчаянно пытался спасти смертельно раненых. Причём и среди побеждённых, и среди победителей.

Уж лучше пусть хан сражается на словах, пусть покупает новых союзников, соблазняет их серебром и золотом, ублажает наложницами и изысканными яствами.

А Шункару и в мирном Анкачи всегда найдутся дела. Смерти Темирану желали, и когда он воевал, и когда строил мир. А значит, рядом с ним всегда должны быть такие, как Шункар, верные телохранители, которые никогда не ударят в спину.

Хан ценил Шункара и уважал. Некоторые даже по глупости думали, что хан Темиран считает Сокола другом. Но он не позволял себе таких заблуждений – всегда знал своё место, и понимал, как велика пропасть между ханом и обычным ратником, пусть и лучшим во всем Анкачи.

Да и о самом главном тоже забывать не стоило – о том, кто он такой, и какая кровь течёт в его жилах. Алия всё верно сказала: своим он никогда в Степи не станет, сколько бы ни старался.

Но он и не старался. Всегда был сам по себе, держался в стороне.

Наверное, этим и заслужил особое уважение хана. Да и не только его. К мнению Сокола порой прислушивались самые знатные баи Анкачи. Да, ему завидовали, кто-то, пожалуй, даже ненавидел, но при этом с ним считались.

И порой оставалось лишь удивляться, как причудливо сложилась его судьба. Ведь он вполне мог оказаться на том же невольничьем рынке, где купил сегодня Алию.

А он… не последний человек в ханском дворце, и именно Шункару Темиран даёт самые важные, сложные поручения – например, куда-то тайно доставить письмо или встретить и сопроводить в Анкачи очередного несговорчивого соседа, с которым хан намеревается заключить союз.

Это уж не говоря о том, что жизнь самого Господина Степей зачастую в руках Шункара.

Порой хан даже мог заглянуть в гости к своему ручному Соколу. Вот так, без предупреждения, по-приятельски, в очередной раз подтверждая байки о том, что они, дескать, друзья.

***

Алия показалась во дворе, и Сокол тотчас отвлёкся от своих мыслей…

Он ждал её, ведь она непременно должна была пересечь дворик, чтобы вернуться на женскую половину.

«Ещё не нагляделся за сегодня?» – зло уколол Шункар сам себя.

Но что толку с тех насмешек, если на неё хотелось любоваться бесконечно.

Сейчас она шла, понуро опустив голову и плечи, так что уже подсохшие после купальни волосы скрывали большую часть лица. Платье с чужого плеча висело на ней бесформенным мешком. Но она всё равно умудрялась быть прекрасной.

Алия внезапно остановилась у почти облетевшего куста роз.

Что её там могло заинтересовать? Одни сухие ветки, шипы, да пара уцелевших чудом листьев. Но она протянула руку, аккуратно, чтобы не уколоться, потрогала что-то там, и внезапно улыбнулась.

Кажется, это была первая настоящая улыбка, которую он увидел на её губах – тёплая, добрая, светлая, искренняя.

Шункар едва удержался, чтобы не окликнуть её в окно. Так хотелось знать, что же пробудило в сердце этой колючки радость.

Сокол понимал, отчего она стала такой. После всех испытаний, что уже выпали на долю этой девчонки, ещё и не так кусаться и жалить начнёшь. Но как бы ему хотелось, чаще видеть на её дивном лице вот такую нежную, тёплую улыбку.

Вскоре Алия исчезла в доме, а Шункар ещё долго стоял и смотрел на бледно-жёлтые камни, по которым только что ступали её босые ноги.

Мыслей в голове уже не было, лишь какие-то смутные ощущения: мимолётные прикосновения к её коже, аромат волос, горячие слезы, впитавшиеся в его рубаху, мягкость её тела, тихий стук сердца, жар дыхания, горестные рыдания, яростное пламя в синих глазах. Он собирал по осколкам всё, что принёс этот день, и выходило так, что теперь эти обрывки, мгновения рядом с ней и заполняли всю пустоту его одиночества, складывались в какой-то новый, причудливый рисунок, как кусочки цветной смальты в заморской мозаике.