Птица вольная

3

-Очухалси? – первым, что услышал, пришедший в себя парень был по-юношески высокий голос рыжего конопатого парня.

Не без усилий приподняв голову, молча огляделся вокруг, потом себя. В сумеречном свете, едва пробивавшемся через щели ветхого сарая были видны давно немытые, судя по густому запаху, ворочающиеся на гнилой соломе тела дюжины обросших мужиков. На многих рубахи лохмотьями, перемазанными тёмными подсохшими пятнами крови, едва прикрывали тощие, изнурённые голодом тела. В углу тихо звякнули цепи кандалов. Сам парень оставался голым по пояс, как и висел в подвале бывшего боярина.

-Ты безъязыкий, али молчун? – продолжил донимать сосед. – Меня Парамоном кличут. Слыхал мануфактуру железодельную? Я оттуда убёг. Жаль до Дону не дошёл, споймали. С Дону выдачи нет!

-Брехня, - отозвался, наконец, очнувшийся. – В старину и не выдавали. А теперь и там не скроешься.

-Так ты с Дону! – присвистнул рыжий, уважительно поглядывая на светловолосого кареглазого парня.

-Здешний я, - перевернувшись на бок, спиной к собеседнику, надеялся прекратить расспросы.

-Пошто тебя так выстегали? – не унимался тот.

-Тебя батюшка с матушкой рот молчком держать не учили? – раздражаясь всё больше, повернул голову в сторону говорившего.

-Схоронили батюшку, а матушка и того не пожила, - простодушно поведал Парамон. - Так как кличут тебя? Нам босым и убогим рядом держаться надо. По другому не проживёшь.

-Елисей я. И отвяжись уже. Не товарищ я тебе. Я птица вольная, сам по себе, - ответил беглец и, зажмурившись, сделал вид, что спит сном убитого.

Подняли их ещё до рассвета, пинками заставляя подняться и выйти на широкий богатый двор.

Елисей, в поисках лазейки, цепко осмотрел высокий забор, презрительно ухмыляющихся шестерых дворовых, сытых и косой сажени плечах; хрипящих захлёбывающимся лаем двух небольших собак на цепи у ворот и ещё пятерых молчаливо злобно скалящихся огромных псин в загородке. Поняв, что придётся дожидаться другой оказии для побега, поднял глаза выше и заметил на самом верху резного крыльца богато обряженную девушку, что-то втолковывающую сенной девке, показывая на пленников рукою, прикрытой платочком. Холопка, согласно кивнув, торопливо спустилась по ступеням и побежала в их сторону, таща увесистую корзину в одной руке.

-Куда, Тоська? - поймал её один из дворовых.

-Анфиса Микентьевна велела хлеба дать им, - девка кивнула в сторону оборванцев.

-Без тебя попотчуют, - отобрал корзину детина и тычком заставил вернуться на женское крыльцо. – Микентий Захарович никого подпускать не велел.

Через время во двор вышел дородный мужик в новом армяке и мягких сапожках:

-Севка, веди лиходеев к реке. Да щёлуку им дай, вшей промыть, прежде, чем одёжу дать.

Вели их под дулами мушкетов, не позволяя и думать лишнего. До самого берега Елисей шёл с надеждой: задерживать дыхание он умел хорошо, а плавал с детства лучше щуки.

-Пошто встали, соколики? – насмешливо гаркнул дворовой детина. – Сымай портки и сигай!

Остановились они возле огороженного с трёх сторон сетями загона на мелководье. Сразу становилось понятно, что и холопы не лыком шиты, поняли, что пленники уйти рекой могут.

Мыться в непрогретой воде на холодном ветру удовольствия мало. Поэтому, быстро смыв с себя едучий щёлок, повыскакивали скорее на берег, где натянули на мокрые тела домотканые штаны и подпоясанные верёвкой рубахи.

Вернувшись всё в тот же сарай, получили по чёрствому сухарю и плошке пустых щей.

-Сидите молчком и не бузите, - напутствовал приказчик. – Посидите покуда тут. Через две седмицы ваш атаман приедет. В Сибирь отправитесь, богатства подземные искать. Кто кладезь земную обнаружит, вольную получит.

-Слыхал, - обрадованно зашептал Парамон. – И бегать не нать, и вольную нате!

-С три короба наобещали, а ты и рад радёхонек, - буркнул Елисей и, завалившись на бок, сложил руки на груди, закрывая глаза. Он хорошо знал, что лучше выспаться, пока есть время и подкопить силы, чем попусту радоваться несбыточному.

С детства жизнь научила парня не питать напрасных надежд, да и родной батюшка, боярский сын Фадей Иванович, быстро дурь ненужную из головы выбил. Пока жива была матушка, сенная девка при боярыне, Елисей ещё крепился и старался быть хорошим холопом. А уж как не стало родненькой, так и подался в бега. Так с отрочества и бегал, а люди отцовские ловили и стегали немилосердно. А он, оклемается, выждет годок-другой и снова наутёк. Когда же исполнилось ему двадцать два, задумал Фадей Иванович прижитого с рабой сына на холопке повенчать, чтобы острастка была, да и приплод в прибыток имению. Вот здесь Елисей и решил: воля либо смерть! Не хотел своим детям судьбы рабской.

-Злой ты, - вздохнул рыжий.

-А я и не неволю тебя, - огрызнулся Елисей.

Две седмицы прошли своим чередом, позволяя отоспаться и пусть не вдоволь, но напитать тело едой. Спина почти зажила, оставляя шрамы на память об отеческой ласке.

Неугомонный рыжий так и донимал разговорами, рассказывая всю подноготную прежних хозяев да своё житьё-бытьё. Оно и понятно: парень молодой, едва бородка пробивается, а вокруг мужики взрослые, жизнью битые, смурные. Вот и старался дружка заиметь, чтобы не одному куковать. Да и Елисей пообвык уже к Парамошке, слушал его болтовню ради развлечения, чтоб скуку развеять. А ещё, как начнёт смеркаться, так сенная девка и прибежит с обратной стороны сарая, да начнёт в щель то куски хлеба, то пироги с луком-яйцами совать.