Пульс на двоих

Глава 7: Между жизнью и бездной

Операционная залита ярким, безжалостным светом. Время здесь текло иначе – секунды растягивались в вечность, когда каждый неверный миллиметр мог стать роковым. В центре этого стерильного мира, на операционном столе, лежала Машенька. Ее маленькое тело почти терялось под зелеными стерильными простынями, обнажая лишь небольшой участок головы, уже обработанный антисептиком. Монотонное пиканье кардиомонитора, шипение аппарата ИВЛ и тихие, отрывистые команды создавали напряженную симфонию борьбы за жизнь.

Олег Брагин стоял над девочкой, как капитан корабля, попавшего в жесточайший шторм. Его движения были точны, выверены годами практики, но в глубине глаз, над хирургической маской, читалось огромное напряжение. Ирина Алексеевна Павлова, ассистируя ему, работала с такой же предельной концентрацией. Их руки двигались слаженно, понимая друг друга без слов. Отсос, зажим, тупфер – операционная сестра предугадывала каждое их движение.

– Скальпель, – ровный голос Брагина разрезал тишину.

Первый надрез. Кожа поддалась острому лезвию, обнажая подкожную клетчатку и апоневроз. Кровь немедленно выступила по краям раны, но Павлова тут же прижигала мелкие сосуды коагулятором, поддерживая чистоту операционного поля. Работа шла быстро, но без малейшей суеты. Нужно было как можно скорее добраться до кости, чтобы снять давление на мозг, который буквально задыхался в тисках черепной коробки.

– Давление сто на шестьдесят, пульс сто тридцать, сатурация девяносто семь, – доложила анестезиолог Аня, ее взгляд был прикован к мониторам. – ВЧД пока держится на шестнадцати, тенденции к снижению нет.

– Понял, Анна Викторовна, – кивнул Брагин, не отрываясь от раны. – Работаем дальше. Ранорасширитель.

Металлические крючки развели края раны, открывая доступ к кости черепа. Теперь предстоял самый ответственный этап – формирование костного лоскута. Брагин взял в руки медицинскую дрель с тонким сверлом.

– Начинаю трепанацию, – предупредил он.

Жужжание дрели наполнило операционную. Брагин с ювелирной точностью формировал несколько фрезевых отверстий в кости. Затем, сменив насадку на краниотом – специальную пилу с защитой, предотвращающей повреждение твердой мозговой оболочки, – он начал соединять отверстия, выпиливая костный лоскут нужного размера. Павлова постоянно орошала операционное поле раствором, смывая костную пыль и охлаждая ткани. Напряжение нарастало. Все понимали, что под этой костью – мозг, который уже страдает от сдавления.

– Костный лоскут готов, – наконец произнес Брагин. – Ирина Алексеевна, помогите.

Они аккуратно, специальными элеваторами, приподняли выпиленный фрагмент черепа. Зрелище, открывшееся под ним, заставило сердца хирургов сжаться. Твердая мозговая оболочка, обычно серовато-белая и слегка впалая, была напряжена до предела, синя-багрового цвета и выбухала в трепанационное окно, пульсируя в такт сердцу. Было очевидно, что внутричерепное давление критически высокое.

– Выраженное напряжение твердой мозговой оболочки, – констатировал Брагин. – Отек значительный. Ань, как ВЧД?

– Сразу после снятия костного лоскута ВЧД снизилось до четырнадцати, но пульсация очень выраженная. Мозг буквально рвется наружу, – доложила Аня. – Сатурация чуть улучшилась, девяносто восемь.

– Этого недостаточно, – покачал головой Брагин. – Четырнадцать – это все еще много при таком отеке. Будем вскрывать твердую мозговую оболочку. Ирина Алексеевна, готовимся к дуротомии.

Вскрытие твердой мозговой оболочки – еще один рискованный шаг. Это означало прямое вмешательство в святая святых, нарушение последнего барьера, защищающего мозг. Но другого выхода не было. Давление нужно было снижать любой ценой.

Павлова подала Брагину тонкий офтальмологический скальпель. Он сделал небольшой, осторожный надрез на твердой мозговой оболочке. Даже через этот маленький разрез было видно, как выбухает ткань мозга.

– Аккуратно расширяем, – сказал Брагин, беря в руки специальные ножницы для твердой мозговой оболочки.

Он медленно, миллиметр за миллиметром, рассекал твердую мозговую оболочку, стараясь не повредить подлежащие сосуды и сам мозг. Павлова отсосом убирала вытекающую цереброспинальную жидкость и мелкие капли крови. Наконец, твердая мозговая оболочка была рассечена на достаточном протяжении.

Мозг, освобожденный от сдавливающих его тисков, начал медленно пролабировать в трепанационное окно. Это было одновременно и пугающее, и обнадеживающее зрелище. Пугающее – потому что показывало всю серьезность отека. Обнадеживающее – потому что теперь у мозга появилось пространство, чтобы «дышать».

– ВЧД падает! – голос Ханиной прозвучал с явным облегчением. – Двенадцать… десять… восемь! Стабилизируется на восьми-девяти! Пульсация мозга стала менее напряженной.

– Отлично! – выдохнул Брагин. Он внимательно осматривал пролабирующий мозг. – Признаков продолжающегося кровотечения нет. Отек выраженный, но теперь у него есть куда распространяться, не сдавливая ствол.

Павлова почувствовала, как легкая волна облегчения прошла по ее телу, но она знала, что расслабляться еще очень рано. Операция не закончена, и впереди еще долгий путь к выздоровлению.

– Что дальше, Олег Михайлович? – спросила она. – Будем делать пластику твердой мозговой оболочки?

Брагин задумался на мгновение.

– При таком выраженном отеке и пролабировании мозга немедленная пластика нецелесообразна и даже опасна. Это может снова привести к повышению ВЧД. Мы оставим твердую мозговую оболочку открытой. Установим специальную защитную мембрану, чтобы предотвратить сращение мозга с мягкими тканями. Костный лоскут пока возвращать не будем. Это будет классическая декомпрессионная трепанация с последующей краниопластикой, когда отек спадет и состояние ребенка стабилизируется.

Это было стандартным протоколом в таких случаях. Костный лоскут обычно либо подшивался в подкожно-жировую клетчатку на животе пациента, либо замораживался в специальном банке тканей до момента реимплантации.