Пульс на двоих

Глава 1

Открываю глаза с трудом.

Белизна вокруг стоит такая резкая, что зрачки режет сразу, без предупреждения.

Первая мысль выходит идиотская и совсем не героическая: неужели всё-таки сдали в психушку?

Потом до меня добирается запах, и мозг нехотя возвращается в рабочее положение.

Военный госпиталь, чтоб его.

Знакомая территория.

Память поднимается рывками.

Задание. Подвал. Сырой бетон под ногами. Урод, который успел нахимичить с самодельной взрывчаткой и решил, что умнее всех.

Рвануло знатно. Меня швырнуло так, что воздух выбило вместе с парой приличных мыслей, но гада мы всё-таки взяли.

Пробую пошевелиться и сразу жалею.

Тело отвечает болью. Не одной, понятной и честной, а целым хором. Где-то тянет, где-то жжёт, где-то пульсирует глубоко и зло, будто внутри забыли железку и решили проверить мою выдержку.

Болит, значит, живу.

Уже неплохая новость.

Кошу глаза вниз, пытаясь оценить масштаб бедствия.

Бинты. Повязки. Трубки. Меня замотали так старательно, что в дешёвом ужастике на роль мумии взяли бы без грима и ещё спасибо сказали.

Ладно. Одним рубцом больше, одним меньше.

Не впервые.

Пытаюсь вдохнуть глубже, но рёбра тут же напоминают, что самодеятельность в моём положении не приветствуется. Грудь простреливает тупой, тяжёлой болью. Я замираю, пережидаю, медленно выдыхаю и мысленно обещаю себе не геройствовать хотя бы ближайшие десять секунд.

Хватает меня секунд на пять.

Потом начинает чесаться нос.

Сначала терпимо, почти по-человечески. Потом нагло, с нарастающим издевательством, будто туда запустили взвод голодных муравьёв и выдали им приказ рыть окопы. Хочется выть, материться и требовать эвакуацию носа отдельным рейсом.

Медленно тяну правую руку вверх.

Боль тут же собирается вокруг плеча, цепляется за бок, ползёт в грудь. На секунду мелькает дурацкий страх: а палец-то на месте? Нащупываю. На месте, родимый.

Чешу нос.

Вот оно, простое человеческое счастье.

Теперь бы воды. Глоток. Полглотка. Хоть мокрую тряпку на губы, потому что во рту не пустыня даже, а заброшенный полигон после пожара.

У самой койки вдруг шуршит одежда.

Я замираю.

А это ещё кто тут у нас нарисовался, да ещё такой голубоглазый?

Рядом стоит девушка в белом халате. Светлая, аккуратная, с медицинской шапочкой на голове, из-под которой выбились два упрямых локона. Глаза у неё нежные, чистые, почти прозрачные. Руки двигаются спокойно, без больничной резкости, от которой пациенты заранее начинают ненавидеть весь медперсонал.

— Майор Полосатов? — спрашивает она мягко. — Как вы себя чувствуете?

Хочу ответить нормально. По-мужски. Мол, слышу, жив, готов портить статистику выздоровления.

Из горла выходит хриплая пародия на голос.

Прекрасно, Глеб. Просто легенда.

— Я сейчас дам вам воды, — говорит она и наклоняется ближе.

И тут я понимаю, что живой не только по приборам.

Передо мной красивая девушка, а мой организм, предатель в бинтах, реагирует раньше головы. Боль болью, осколки осколками, но древняя мужская система распознавания целей включается без команды.

Я хочу её.

Не влюбиться. Не прочитать ей стихи под луной. Не узнать, какой чай она пьёт и плачет ли над мелодрамами.

Я хочу провести взглядом ниже воротника халата, задержаться там, где ткань мягко натянулась на груди, опуститься к талии, к округлым бёдрам, к ногам под белой формой.

И я смотрю.

Нагло, медленно, насколько позволяет полуживое состояние.

Халат на ней закрытый, строгий, медицинский, но в этом и беда. Он почти ничего не показывает, зато заставляет дорисовывать. А воображение у меня после наркоза работает грязно, быстро и без согласования с командованием.

Девушка поправляет трубку, склоняется ко мне и не знает, что я уже мысленно снял с неё этот белый халат раза три.

Проклятье.

Я бабник, и смысла строить из себя монаха не вижу смысла.

Женщины мне нравились всегда. Нежные, резкие, смешливые, наглые, опасные, домашние, с мягкими руками и ядом под языком. Я умел смотреть так, чтобы женщина понимала всё без перевода. Умел улыбаться. Умел говорить нужным голосом. Умел уходить утром без лишних спектаклей.

Но сейчас вся моя прославленная техника соблазнения лежит в бинтах, сипит через пересохшее горло и мечтает хотя бы нормально сглотнуть.

Позорище боевого масштаба.

К моим губам прикасается влажная прохладная марля. Я вцепляюсь в неё ртом жадно, без всякого достоинства. Звания, награды, командирская выдержка, всё это тихо выходит в коридор и делает вид, что меня не знает.