Пушистый хранитель архива

Пушистый хранитель архива

У Тримма утро началось с запаха кофе, который он сам сварил во сне – бывает тут такое, архив старый, магия течёт по стенам и иногда попадает в турку. За сто лет привыкаешь и не к такому.

На столе в углу стояли магические песочные часы: в них песок сыпался не сверху вниз, а снизу вверх – к полудню. Если песок заканчивался, а отчёт не уходил, ревизор приезжал сам. Тримм приоткрыл один глаз, покосился на часы – песка оставалось на три пальца. Тогда он открыл и второй. Очки лежали рядом на стопке журналов, он сунул в них морду, и цепочка сама защёлкнулась на затылке. Удобно: цепочку он придумал сам, потому что терял очки раз в пять дней. Машинка назвала его изобретение «гениальной бытовой магией», но Тримм до сих пор не понял, было это похвалой или насмешкой. С машинкой никогда не угадаешь.

Тримм достал из ящика стола старый листок, который машинка выплюнула ночью. Там было написано:

«Халат мой шерстяной, хоть и без дыр,
Спасает сурка от магических дыр.
А кто скажет «пухлый» – пусть сам в холода
Носит что хочет. А я – халат. Да».

Тримм хмыкнул и сунул листок обратно – машинка сегодня в ударе.

Он слез с кресла. Точнее, вывалился: кресло было старым, продавленным, потому что его предыдущий хозяин, филин Густав, весил раза в три больше. Густав умер двадцать лет назад, а яма осталась. Тримм в ней спал как в гнезде, свернувшись пушистым комочком – удобно, но наружу приходится выбираться с кряхтением и лёгким пыхтением. Сначала вытащишь одну лапу, потом вторую, потом пытаешься выкатить брюхо, а оно не выкатывается.

Медная турка уже булькала, выпуская густую пену с коричным духом. Тримм засеменил к ней, переваливаясь с боку на бок и чуть косолапя, потому что задние лапы короче передних. Клетчатый халат волочился по полу, цепляя вековую пыль. Да, у него есть халат – тёплый, шерстяной, с карманами, заказывал в «Магической мануфактуре Северного тракта» лет пятьдесят назад. Вы что, думали, сурки в архиве не мёрзнут? Архив, между прочим, каменный, а у сурков хоть и густой мех, но лапки мёрзнут. Лапки – дело нежное.

Он аккуратно снял турку, чтобы не обжечь подушечки, и перелил кофе в кружку. Кружка была старой, с облупившейся глазурью и надписью «Люблю понедельники». Надпись отчаянно врала: Тримм не любил понедельники, как и любой, кто работает с магической документацией. Но кружку подарил Густав, а Густав любил такие плоские шутки. Он умер, а кружка осталась.

Тримм сделал глоток, крякнул от удовольствия, пригладил усы лапой и повернулся к столу.

Там, на дубовом столе, стояла Она.

Печатная машинка «Ремингтон-магикус» – чугунная, тяжёлая, выпуск 1847 года по человеческому летосчислению. На боку виднелась гравировка, выведенная её первым хозяином, магом-библиотекарем Эдвином: «Эта штука меня переживёт». А ниже, когтём, кто-то приписал: «Так и вышло». Почерк был Густава – филин любил подписывать чужие вещи.

Машинка стояла на столе как старый генерал на поле боя. Чугунные бока отливали тусклым серебром, клавиши тускло поблёскивали в свете лампы – зелёной, с жёлтым оттенком, который Тримм подбирал три года, пока не нашёл идеальный. При таком свете не устают глаза, а сурку с очками это важно.

Тримм подкатился к столу, поставил кружку подальше от бумаг – на левый край, в безопасную зону, которую машинка не могла достать – и вскарабкался на подставку. Подставкой служили три тома «Некромантии для начинающих», десятое издание, сильно потрёпанное, в мягких обложках. Густав когда-то подкладывал их под ножку стула, потом традиция перешла к Тримму. Некромантия была полная ерунда, но как подставка – идеально: три тома давали ровно пятнадцать сантиметров высоты, которых ему не хватало.

На подставке он встал на задние лапы, вытянулся, пухлое брюхо прижалось к краю стола, а передние лапы легли на верхнюю часть машинки – не на клавиши, а на корпус. Так надо было, потому что машинка умела печатать сама и у неё был характер.

– Доброе утро, – сказал Тримм, чуть запыхавшись от подъёма.

Машинка щёлкнула один раз, коротко. Звук был звонкий, металлический, как удар по пустой банке из-под чернил. Тримм научился понимать её щелчки за сто лет – не то, что научишься, начнёшь слышать интонации. Сейчас было: «Доброе утро, пушистик. Кофе вкусный?» Он улыбнулся.

– Сегодня отчёт, форма Б-37. Канцелярия ждёт к полудню.

Машинка щёлкнула два раза – короткий-длинный. «Скукотища». Тримм узнавал этот ритм с первого раза.

– Знаю, – вздохнул он. – Но если мы не отправим отчёт до полудня, приедет ревизор – маг в тяжёлых сапогах. И если он найдёт хоть одну ошибку, архив закроют на месяц, а меня переселят в общую нору.

Тримм содрогнулся. Общая нора – это ужас: соседи, храп, чужие запахи и никто не сварит тебе кофе в пять утра.

Машинка щёлкнула три раза – длинный-короткий-длинный. Это означало что-то вроде «Ошибки – это тоже ценный опыт».

– Скажи это им, – ответил он. – Я с ними спорить не буду.

Он осторожно убрал лапы с корпуса, медленно, чтобы машинка не дёрнулась раньше времени, вставил чистый лист в каретку и поправил его лапой. Когти мешали, но он привык. Начал печатать одной лапой, потому что двумя неудобно – когти цепляются за соседние клавиши. Получалось медленно, но терпимо.

«Настоящим подтверждаю, что магический архив юго-западного сектора функционирует в штатном режиме…»