Пустите домой

Глава 1. Та, что кланяется рыбам

Юта сидела на краю обрыва, свесив ноги в торбасах над бескрайней чернотой Ледяного моря. Внизу, под толщей воды, спали свои холодные сны духи — она чувствовала их дыхание даже сквозь каменную толщу берега. Ветер трепал её смоляные волосы, выбившиеся из косы, бросал в лицо колючую снежную крупу, но Юта не уходила. Она смотрела вдаль, туда, где небо встречается с водой в мутной полосе горизонта, и думала о том, что где-то там есть другой мир.

Бабушка говорила: мир один, просто у него много лиц. Но Юте почему-то верилось, что за морем, за льдами, за бесконечной тундрой лежат земли, где никогда не пахнет вяленой рыбой и дымом яранг. Чужие земли. Мечтать о них было бесполезно — она здесь, в Ых-Харе, и отсюда никуда не денется. Да и не хотела, если честно. Просто иногда хотелось посмотреть.

Она уже собралась вставать, когда вода внизу вздыбилась.

Сначала Юта подумала, что ей показалось — игра света, отражение облаков. Но тёмная гладь раскололась, и в воздух взлетело нечто огромное. Рыба. Нет, не рыба — ка́лу, древний путник глубин, каких редко увидишь у берега. Её длинное тело переливалось в скупых лучах солнца: спина — густо-синяя, как ночное небо, бока — в белых пятнах, будто кто-то обрызгал её снегом. Хвост, тонкий и гибкий, хлестнул воздух, и огромный плавник, похожий на крыло птицы-буревестницы, расправился на мгновение, заслоняя свет. А потом ка́лу рухнула обратно в воду. Грохот удара докатился до обрыва глухим всплеском, и волны долго ещё лизали подножие скалы.

Юта замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле.

Она любила смотреть на рыб. Бабушка говорила, что это у неё от матери — та тоже могла сидеть на берегу часами, высматривая ка́лу и слушая, о чём шепчутся волны. «Рыбы — это весточки от Умилы, — говорила бабушка. — Хозяйка вод показывает нам, что помнит о нас». Юта не знала, помнит ли о ней Умила, но каждый раз, видя ка́лу, чувствовала странное волнение, будто ей доверили тайну.

Ей уже шестнадцать зим. Скоро семнадцать. По меркам Кынна — почти взрослая. И как только пробьёт её семнадцатая зима, брат не сможет больше прятаться за отговорками. Придётся ему признать: сестра не просто девчонка, которая помогает бабушке выделывать шкуры и собирать морошку. Она станет охотницей. Она докажет.

Если, конечно, сама не замерзнет раньше от глупых мечтаний на обрыве.

Юта встала, отряхнула снег с кухлянки — глухой меховой рубахи, сшитой из оленьих шкур мехом внутрь, — и поправила на поясе нож в костяных ножнах. Потом повернулась лицом к морю, сложила ладони у груди и слегка поклонилась, шепча слова, которым научила бабушка:

— Благодарю вас, духи вод, за то, что показали красоту свою. Спите спокойно, не пугайте рыбаков, принимайте наши дары. До встречи на рассвете.

Тьма внизу ничего не ответила, но Юта знала: духи слышат.

Она зашагала обратно в стойбище по тропинке, которую уже успел припорошить свежий снег. Ветер стих, и тишина стояла такая, что было слышно, как под торбасами похрустывает наст.

В главной яранге, самой большой в поселении, сегодня собрались старейшины. Такие собрания бывали раз в несколько кругов снега — примерно каждые три-четыре зимы, когда накапливались вопросы, которые не решить малой кровью. Старики сидели вокруг очага, курили сушёный мох, слушали шамана. У них в Ых-Харе было три шамана: бабушка Юты, старый Хосей (который когда-то был охотником, но после встречи с белым медведем «ушёл в духи», как говорили) и ещё один, пришлый, из дальнего стойбища. Трое — по числу великих сил: Кылы, Умилы и Сэтэки.

Настоящим шаманом считался только тот, кто прошёл Обряд Слияния — кто пролежал три дня в тундре без еды и оружия и вернулся живым, с новыми песнями. Охотники тоже проходили испытание — Обряд Первой Крови. А те, кто не проходил ничего, оставались просто очаговыми — теми, кто хранит огонь в ярангах, ловит рыбу у берега, собирает ягоды и коренья, растит детей. Без них поселение не выживет, и Юта это знала. Но всё равно ей хотелось большего. Хотелось, чтобы её заметили. Чтобы брат посмотрел на неё не как на младшую сестру, которую надо беречь, а как на равную. Как на ту, кто приносит в род не только шкуры и ягоды, но и удачу.

Она дошла до своей яранги. Снаружи она была неказистой — конус из жердей, покрытый вытертыми шкурами, прижатыми по краям камнями. Но внутри… Внутри всегда было тепло.

Юта откинула полог из толстой шкуры и шагнула внутрь.

Жар от очага ударил в лицо, смешанный с запахом дыма, сушёного мяса и багульника. В свете углей она разглядела брата — Тулуюк спал, растянувшись на шкурах, положив голову на сгиб локтя. Рядом с ним, свернувшись клубком, дремал его волк Коготь, серебристо-белый, с почти белыми глазами. Даже во сне волк чутко поводил ушами.

Тулук всегда засыпал быстро. Глава охотников должен быть полон сил — завтра чуть свет уходить на тюленей.

Юта бесшумно пробралась на своё место, скинула верхнюю кухлянку, оставшись в нижней рубашке из заячьего меха. Залезла под ворох шкур, подложила ладонь под щёку и уставилась на пляшущие по стенам тени от очага. Огонь потрескивал, выкидывал искры, и тени ходили ходуном, то вырастая до потолка, то сплющиваясь в лепёшку. Это успокаивало. Это было единственное, что могло убаюкать после долгого дня.

Юта закрыла глаза и провалилась в сон, где ка́лу с белыми пятнами на боках плавала среди звёзд.

_________

Утром её разбудил привычный звук — шорох углей, в которые бабушка подкладывала свежую растопку. Юта приоткрыла один глаз: сквозь дымовое отверстие вверху уже пробивался сероватый свет. Значит, скоро рассвет.

Она мысленно поблагодарила Сэтэки — духа огня и тепла, который живёт в каждом очаге и не даёт людям замёрзнуть. Потом села, потянулась так, что хрустнули суставы, и нашарила ногами торбаса.

Одевалась Юта быстро: сначала нижняя рубаха, потом кухлянка — глухая, с капюшоном, отороченным росомашьим мехом (он не обмерзает от дыхания). На ноги — ещё одни торбаса, поверх тех, в которых спала (двойной слой меха спасает от холода, когда выходишь по нужде). На голову — малахай, шапку с длинными ушами, которые можно завязать под подбородком.