Пустоши Марбаса

1.1. Система Играка (СИ) – врата в иной мир.

Леда с самого детства знала, что человек – делает себя сам. А если не стремится к успеху, то обычный неудачник, живущий по принципу «как нибудь в другой раз». А если в добавок постоянно ещё ноет о «не справедливости судьбы» – паразит. И Леда знает, что таких вот полно; ленивых тунеядцев, которым мать-судьба не раз давала возможности на успех. Которые ныли, ныли, и ныли, не взирая на собственные таланты. Но есть такие, несчастные сами по себе люди, которые трудятся день и ночь, и как бы старались, ничего не получается, ничего не выходит. Будто мир отвернулся от них, бросив в самую гущу пекла несправедливости.

И слава богам, что девочка, нынче теперь молодая девушка, всегда относила себя к первой категории лиц. Работала, падала, и снова работала, невзирая на трудности, ведь удача, как говорила бабушка, благоволить всегда лишь будет в труде. И Леда охотно верила, упëрто ступая, на протяжении пяти лет, к своей самой заветной мечте малюсенькими шажками. Шла, и шла. Шла, и шла. Но в начале пути, не обращать внимание на недовольные взгляды матери, было довольно тяжко; Лизавета, как всегда не одобряла выбора дочери, ни её увлечений, не верили в дальнейший успех. И постоянно твердила: «Брось дурацкую затею!». Но Леда старалась, и наконец стала, в свои двадцать семь, одним из известных сетевых писателей-фантастов России.

– Слався, Фортуна! Славься, Фелиция! – Леда как мантру повторяла простые слова, покорно стоя перед маленькой бронзовой статуэткой. Иногда зажигала ей сладкие благовония, преподносила на жертвенную чашу фрукты и сладости. И опять просила благословения на успех. И Фортуна слышала, ведь финансовые дела день за днём у Леды шли лучше, и лучше. Что однажды мелкий страх измельчал, превратившись в полнейшее безразличие. А постоянно хмурые, полные недовольства, тёмно-серые глаза матери, больше не ранили. Лишь – злили, раздражали, и снова злили. И однажды случилось то, что девушка ожидала больше всего на свете; вечером, двадцать пятого августа, ровно в девять часов по Московскому времени, когда-то горячо любимый отец, без стука войдя личную в комнату, с ходу заявил:

– Нужно поговорить! – да так громко-утвердительно, что Леда вздрогнула от неожиданности. А потом замерла в немом исступлении, оторвавшись от любимой работы. В комнате повисла гнетущая тишина. Но пару секунд спустя, писательница закрыла ноутбук. И посмотрев на сутулого мужчину, взглядом, полного безразличия, сдержанно спросила:

– О чём именно?

– Милая, – начал Прометей подозрительно мягким тоном. – Тебе уже двадцать семь... Пора подумать о самостоятельной жизни вне родового гнезда.

– Съеду после завтра, – твёрдо сказала. Ведь после приезда из Греции, жизнь у Леды скатилась в ежедневную нервотрепку. А всë из-за банальности того, что не смогла оправдать материнских надежд на «лучшее для себя будущее». «Вот только для кого?», – иногда задавалась вопросом, ведь родная мать, как помнит, постоянно требовала быть лучшей из лучших. И Леда с самого детства старалась угодить ненасытной, в силу своих же возможностей; хорошо училась, выступала на различных школьных и городских олимпиадах, на шахматах школьных турнирах. Но увы, всегда занимала не те места. Четвёртые, или же третьи. А не первые – как было надо. И из-за этого у Леды развилась завышенное требование к самой себе. А потом, к семнадцати годам подоспел – комплекс неполноценности. Постоянная апатия переросла в депрессию второй степени, возникла сильная обида на мать. И если не бабушка по отцовской линии, вовремя прибывшая из Греции в Россию, то однажды Леда, не выдержав давления со стороны, наложила бы на себя руки.

– Ты уверена? – совсем тихо прошептал Прометей. С какой-то уж мнимой надеждой в голосе. И девушка, видимо не оправдав его ожиданий, положительно кивнула в ответ. Что её любимые, в позолоченной оправе, модные очки, сползли с аккуратной переносицы на узкий, красивый нос. Но плавным движением указательного пальца левой руки, поправила их на место, спокойно вздохнула. У впервые за долгое время на душе накатила лёгкость свободы. Но смотреть в глаза безхарактерному папаша тряпке-подкаблучнику, становится мерзко при мерзко.

– Ты опять пришёл отговорить «от глупой затеи»? – вовремя догадалась Леда, и Прометей нервно потупил взгляд. Хотя, девушка не удивлена такому исходу, ведь за те пять лет прожитых в нервотрëпке, она уходила из злосчастного дома сто двадцать раз. И увы, снова возвращалась, поддаваясь на жалкие уговоры отца «не быть предателем». Но первый лучик добра и света, оказался наглым лжецом, без чести и самолюбия. И Леда всё-таки не сдержалась, украдкой посмотрев на когда-то от родного, у которого всегда жалкий, испуганный вид. И тëмные круги под глазами, говорящие о нездоровом сне. И Леда за долгое время молчания, решила высказался. – Ты ведь мог уйти не один раз, но не сделал этого из-за собственных предубеждений.

– Дочка... – решил оправдаться Прометей. Но писательница, положив рабочий ноутбук на столик, расположенный рядом с креслом по левую сторону, грубо перебила отца на полуслове:

– Я всё сказала!

– Но ты подумала о младшей сестре? – последовал странный. Даже эгоистичный, пропитанный нотками страха, вопрос. Но девушка благоразумно промолчала. И поудобней устроившись в мягком кресле, поспешно закрыла глаза; рабочее настроение окончательно улетучилось. А желания, смотреть на наглую морду тряпки, больше нет ни желания, ни сил. Но Прометей, прежде чем уйти, опять говорит эгоистичное:

– За что ты так? – и тяжело задышал, будто от большой, несправедливой обиды. Но не дождавшись ответа, невольно последовал к выходу. Послышался противный скрип ржавых дверных петель, из-за чего Леда поторопила его: «Давай быстрее!». И Прометей поспешно вышел из комнаты в узкий коридор. А Леда, тем временем, предавшись вольным мечтаниям, чётко представила в голове образ главного антагониста ещё недописанной книги; вот гордый, даже чуть надменный и холодный золотой дракон Гиперион, величественно взирает на своих многочисленных подданных с широко балкона дворца. Вот он произносит речи, Леда практически слышатся его красивый, противный нотками радости, голос, но... Светлые мысли вновь омрачают громкие, доносящиеся из зала, крики, и звуки битья дорого бабушкиного сервиза. Леда морщится от отвращения, ведь опять становится невольным свидетелем родительских «разборок». Хотя давно знает, что Лизавета, родная мать, просто любит морально запугивать нерадивого муженька. Недаром ведь бросает в него фарфоровую посуду, всякие там мелкие безделушки, порой тяжёлые утюги. Любит обвиняя мужа во всех мировых грехах, попутно упоминая о каком-то там Станиславе. Вот опять слышится истеричное: «Прометей! Я жалею, что тридцать лет назад не согласилась стать выйти замуж за Славу!», на что Леда тихо посмеивается. И вновь думает, что неизвестный Станислав, не прошло бы и года, а с удовольствием сбежал от самовлюблëнной дуры на другой конец света.