Пустота

Пустота

Мне снится, как гаснет свет.

Просто лампочка под потолком начинает тускнеть, как умирающий светлячок в банке, и комната погружается в такую черноту, что я перестаю чувствовать собственное тело. Я знаю, что это сон, но каждый раз внутри что-то обрывается, и я думаю: «Ну вот, всё». А утром открываю глаза — и оказывается, что все продолжается, что все ещё хуже.

Наяву свет тоже гаснет.

Сначала ушла Лена, сказала, что больше не может тащить мой «эмоциональный труп», — её слова. Она аккуратно сложила вещи в спортивную сумку, обувь в пакет убрала, а я сидел в кресле и смотрел, как пылинки танцуют в солнечном луче, и не мог выдавить ни звука. Хлопнула дверь — я даже не вздрогнул.

Через неделю начальник отдела, глядя куда-то мне в переносицу, сказал: «Ты сам видишь, эффективность нулевая, мы теряем клиентов». Я кивнул. Я действительно видел — просто не мог заставить себя что-то чувствовать по этому поводу. Деньги кончились быстро: кредитка ушла в минус, мобильную связь отключили за неуплату, холодильник наполнен пустотой. Мама звонит всё реже — наверное устала натыкаться на моё ровное «нормально».

Суть в том, что мне абсолютно нечего им дать. Нечего. Внутри такая тяжёлая, плотная тишина, что иногда я прикладываю ладонь к груди — проверить, бьётся ли там что-то ещё. А сон теперь изменился, и я жду ночи не как избавления, а как приговора.

Мне снится квартира, в которой я живу. Но теперь я замечаю, что свет начинает меркнуть не только в лампе под потолком — он уходит из коридора, из окон, из-под двери. Я бросаюсь к выключателю у входа, давлю на него, но пластик только сухо щёлкает, не меняя абсолютно ничего. Лампочка под потолком вздрагивает последний раз, будто захлёбывается, и гаснет совсем. Воцаряется тьма — густая, плотная, как вязкий кисель, что давали в садике на полдник. Я резко оборачиваюсь, вытягиваю руки и не вижу даже кончиков пальцев.

И в этой черноте проступает чьё-то присутствие. Без звука, без дыхания — просто знание, что в углу, за пределами видимости, что-то стоит. Не двигается, но я чувствую, как оно смотрит. Темнота начинает давить на барабанные перепонки, забивается в легкие, и до меня доходит, что оно надвигается — очень медленно, как ледяной сквозняк по полу. Я пытаюсь отступить, но ноги будто приросли к половицам. Страх такой концентрированный, что я не могу даже закричать — только горло сводит спазмом. И когда это «что-то» оказывается почти вплотную, когда я уже не чувствую ничего, кроме чужого холода за миллиметр до кожи, я просыпаюсь в мокрой от пота кровати с колотящимся где-то в глотке сердцем.

Я всё-таки дополз до психиатра. Не потому, что поверил в помощь — просто устал бояться собственной спальни. Устал бояться спать. Врач оказался немолодым мужчиной с лицом человека, который давно не удивляется. Он спросил про сон, про аппетит, про «те самые плохие мысли, которые приводят к необратимым последствиям» — я честно сказал, что мыслей таких нет, есть только густая, звонкая пустота, которая раньше хотя бы незаметно обволакивала, а теперь смотрит из угла. Он молча выписал таблетки — маленькие, круглые, с горьким привкусом на языке. Сказал: «Начнём с этого, но разговоры тоже нужны. Они помогут с симптомами. Но не с причиной. Приходи на терапию». Я кивнул: говорить я разучился, но научился кивать. Сил приходить повторно не было. Говорить не хотелось. Не о чем.

Таблетки я пью исправно, третью неделю. От них лучше не стало, только сны становятся ещё реальнее, а днём я двигаюсь, как муха в глицерине — медленно, тягуче и без смысла. И вот что я понял за это время: пустота и темнота не пришли ко мне вместе с кошмаром. Они жили во мне уже давно, просто тихо, как квартиранты, которым и не нужно было в начале много места. Но со временем они вытеснили всё, что когда-то было мной, чем я жил — смех над дурацкой шуткой, желание съесть привокзальную шаурму, тепло Лениных объятий по утрам, азарт перед новой задачей, даже злость на опаздывающую маршрутку.

Теперь внутри ничего нет. Я пытаюсь вспомнить, чем заполняют такие полости — работой, любовью, деньгами, вкусами, — и не могу. Работы нет: там, где раньше гудели задачи, теперь тишина и автоответчик. Любимой нет: квартира больше не пахнет её духами, даже подушка выдохлась. Денег нет: счёт ушёл в минус так глубоко, что банк перестал звонить — видимо, списал меня в мёртвые души. Просто увеличивается долг. А еще вкуса нет вовсе: еда стала просто текстурой, которую нужно проглотить, чтобы не выключиться окончательно.

Осталась только усталость. Она словно лежит на дне лёгких и не даёт дышать полной грудью. И еще остался кошмар: каждую ночь я открываю глаза и понимаю, что во сне. Нахожусь посреди комнаты, на своей кровати, лампочка гаснет, выключатель щёлкает впустую, и из угла тянется чьё-то внимание. Я больше не кричу во сне, просто замираю и жду, пока оно подойдёт вплотную. Это стало рутиной.

Завтра я ложусь в больницу. Психиатр сказал, что амбулаторно мы не справляемся, нужен стационар. Я собираю свой рюкзак. Кладу зубную щётку, пару трусов, книгу, которую всё равно не открою. И думаю о выключателе. О том, пластиковом, во сне, который щёлкает без результата. Нет света. Мне кажется, если там, в больнице, кто-то сможет починить это, провести провод от меня к реальности, заменить сгоревший предохранитель в голове, — тогда, может быть, загорится хотя бы маленькая лампочка. Не люстра, нет. Просто лампочка на тумбочке, тусклая, жёлтая, как в моём детстве, когда мама оставляла её на ночь, чтобы мне не было страшно.

Я не прошу яркого солнца, не прошу счастья. Я прошу только этот маленький островок света — чтобы темнота отступила хотя бы на полметра и чтобы чужое присутствие перестало дышать мне в затылок.

Может, там починят. Может, я проснусь и увижу не черноту, а слабый оранжевый контур своего шкафа. Этого будет достаточно. Я почти забыл, как это — не бояться засыпать.