Пустые глаза

Пустые глаза

В этой комнате всегда царил какой-то необыкновенный едкий смрад. Определить точную причину его Царь не мог, хотя честно пытался это сделать, но не выходило – это не было запахом гниения или затхлости, но это было что-то такое жуткое и явное, что проникало в его ноздри сразу же, едва переступал он порог этой комнаты, и не отпускало ещё долго, пусть даже и вышел он давно на воздух.

Да и темно тут было. Правильно, конечно, зачем слепцу свет? Он его не увидит и не оценит, но ощущение было всегда особенно мрачным. Стоило появиться здесь, стоило пройти пару шагов, и Царь погружался в полумрак, который разгоняли к его приходу усилием заранее принесённых свечей. Эти свечи и выдавали его присутствие. О, как бы хотел Царь укрыть от своих врагов – в меньшей степени и в большей – от друзей, что он навещает это место, ведь хотелось быть самостоятельным и мудрым, хотелось показать всем и прежде всего самому себе, что он не утратил способности решать проблемы сам, что он не зависит от чьего-то мнения…

Ловя себя на этих мыслях, Царь понимал отчётливо – он не повзрослел. Всё было так, как и раньше, когда он торопился убегать и уклоняться от советников и наставников, которые обещали ему, что сделают его самым-самым умным и мудрым, что покажут ему истину, а он верил, что и без них всех способен к решениям.

Вера эта не прошла. Она осталась бликом детского света и детской радости, той самой первой и сильной уверенностью, которой никогда не бывает после и сталкиваясь с реальностью, эта вера отзывалась досадным уколом – он не всемудр и не всемогущ!

Он не знает о кораблях и обороне. Он не знает деньги и казну. Он даже иной раз и народ свой толком не знает. От всех ошибок его готовы уберечь, подстраховать другие, но ему всё же хотелось вспоминать почаще тот детский блик радости и самоверы, когда он казался себе самым мудрым и уже готовым к решениям. Царь был бы счастлив, если бы свечи не выдавали его прихода в эту комнату, но без этих свечей он и порога бы толком не перешёл и запнулся бы каблуками о первую же ступень!

Тьма не рассыпается в испуге перед Царями. Но в силах Царя эту тьму развеять, сделать хоть сколько-нибудь видимой.

Впрочем, эти свечи были нужны не только для того, чтобы не споткнуться и не распластаться в позорном неразличимом по источнику, но неиссякаемом в сути покое чужой комнаты.

Нет, эти свечи, не как источник света, но как шевеление подле, как подготовка, нужны были тому, кто здесь обитал. Как его звали? Царь не помнил толком. Он и не пытался этого узнать. Безликий, ослепший, безымянный пророк – таким был обитатель этой комнаты, и он не менялся с самого детства Царя ни внешне, ни внутренне.

– Это Мудрец, – представил его когда-то будущему Царю его собственный отец. «Мудрец» прозвучало непоколебимо и значимо и стало для будущего Царя именем обитателя.

Приготовления свечей, шёпот заинтригованной и вспуганной прислуги показывал Мудрецу, что сейчас сюда придут. По множеству приготовлений и по шуму возни Мудрец без труда понимал, что идёт Царь – всем прочим посетителям, которые отваживались переступить порог этой комнаты и этого страшного неизмеримого мира уделялось меньше почёта. Сообразив, что возле него в комнату возятся сразу же не меньше полудюжины, Мудрец понимал – Царь идёт.

Когда же всё стихало и перепуганно-заинтригованная прислуга выметалась прочь, и оставались звучать лишь одни шаги – ещё твёрдые, но как бы неловкие в самом факте своего присутствия здесь, Мудрец обращал слепые глаза к дверям, которые угадывал безупречным своим слухом, и приветствовал хрипло:

– Мой Царь!

И в самом этом приветствии для Царя было что-то жуткое. Он знал, что люди перед ним склонялись в поклонах и даже падали ниц, но никто не приветствовал его боле так, как этот человек – никто не сидел перед ним спокойно и при этом чуть устало, ссутулившись, никто не говорил так привычно:

– Мой царь!

В этот раз всё было также. И смрад, и темнота, кое-как подсвеченная свечами, и то же приветствие. Но в этот раз Царь был встревоженнее обычного и тревога его души легко ощутилась Мудрецом, он знал, как быстро меняются чувства людей и как рябит от внутренней силы их душ воздух.

– Да-да…– сказал Царь неторопливо, – это я, Мудрец. Я пришёл к тебе.

– Что тебя тревожит? – Мудрец услышал и тон. Торопливый, встревоженный тон. Что-то явно случилось. Нет, у Царя всегда что-то должно случаться, то мор скота, то неурожай, то заговор, то война на порог тянет, но это всё со временем становится тревогой привычной и уже знакомой, а здесь в тоне звучало что-то новое. Настоящий страх? Почти паника, да. Прикрытая воспитанием и обязательствами, но паника.

– Тревожит? – и смешок этот был неестественным и сказал многое о состоянии царя, подтверждая всякое предположение о наличии этой тревоги.

Царь помолчал. Как это вышло, что его тревогу раскусили столь быстро? Разве плохо держал он лицо? Разве плохо держал осанку? Да что может разглядеть этот слепец?

И всё же была тревога – в том ошибки не было. Была настоящая тревога, которая рано или поздно касается каждого разумного человека невесомым почти крылом, но расходятся от этого крыла и дрожь, и испуг, и ярость по всему телу, сливаются воедино, создают тот самый первобытный страх…

Кто-то переживает его, почти не заметив, лишь мигом испуга. Кто-то начинает верить во всё подряд. Кто-то ищет смысл. Кто-то боится до самого конца. Царь был из тех, кто ищет ответы. Он знал, что смертен, как и всякий смертный, но когда тебя молят, когда просят на коленях, когда клянутся тебе и склоняются всячески, трудно помнить, что и ты всякий смертный, а меж тем это так.

И Царь как-то не замечал в себе этой тени и этой мысли до сегодняшнего утра.

А случилось всё в купальне. В любимой им светлой купальне, где было много пара и витал в воздухе аромат масел, и где была, продолжалась его власть, и не заметил бы он этой тени, если бы по глупости какой, а может по велению тёмному, не соскользнули бы его ладони от опоры и он, словно обычный человек, не дрогнул, не потерял бы равновесия.