Путь бамбуковой флейты

17. Логово кулинарного варварства 

Неделя плавно перетекла в следующую. Кар, мой невольный компаньон, уже оперился и вовсю пытался взлететь с края своей корзинки, неуклюже шлепаясь обратно на мягкие тряпки. Зато на моем плече он держался вполне крепко, цепляясь за ткань коготками. Фудзи постоянно ворчала, что он портит кэсамо, но его присутствие скрашивало одиночество, так что я просто игнорировала недовольство служанки. Теперь я могла разговаривать с вороном вслух, и для посторонних глаз это выглядело как безобидное чудачество госпожи, сходящей с ума от скуки. Никто, даже бдительная Фудзи, не подозревал, что за этими монологами скрываются настоящие диалоги с ками-флейтой, чей язвительный голос стал единственным источником интеллектуального общения.

Вороненка действительно удалось приручить — он не пытался улететь. Но я так и не поняла, что именно сделал Бэмби. И сделал ли он вообще хоть что-то, может птица просто привыкла ко мне за то время, что я с ней возилась.

Мысленно я снова и снова возвращалась в тот день, когда Бэмби предложил мне сыграть на флейте, но так и не смогла разобраться. Я не прикасалась к музыкальным инструментам с момента своего «пробуждения» в этом теле, в теле Осиэки. Так что открыв впервые в тот день футляр флейты, я на мгновение нерешительно замерла. А затем руки словно сами по себе потянулись вперед. Бамбуковая флейта лежала на бархатной подкладке, темная и гладкая от времени. Пальцы, привыкшие к холодному металлу и сложной системе клапанов моей старой флейты из прошлой жизни, с непривычки обхватили гладкий бамбук. Они казались чужими, непослушными. Но когда я попробовала поставить их на отверстия, мышечная память, отточенная годами репетиций, дала о себе знать. Пальцы сами нашли нужную постановку. Другое дело было с самим извлечением звука. Губник был непривычным, воздушная струя требовала иного контроля.

Я поднесла флейту к губам, сделав неуверенный вдох. Первый звук получился сдавленным, сиплым. Кар, сидящий на спинке кровати, встревожено дернул головой.

«Ну же, великая музыкантша», — съязвил Бэмби. — «Звуки, издаваемые умирающим котенком, не являются мелодией».

— Не мешай, — проворчала я, сосредоточившись. Я сделала еще несколько попыток, и постепенно звук стал ровнее, чище. Пальцы, сначала деревянные, начали оживать, вспоминая давно забытые аппликатуры. Это было странное ощущение — будто две разные жизни сливались воедино в этом простом бамбуковом инструменте.

«Ладно, для начала сойдет», — снисходительно произнес Бэмби. — «Теперь сыграй что-нибудь простенькое. Что-нибудь… умиротворяющее. Незамысловатую мелодию, какую-нибудь колыбельную».

Я закрыла глаза, отогнав прочь сложные пассажи Моцарта и Дебюсси, и попыталась вспомнить что-то по-настоящему простое, элементарное. Из глубины памяти всплыла незатейливая народная мелодия, которую я когда-то разучивала еще в музыкальной школе. Звуки, сперва робкие и прерывистые, поплыли по комнате. Я играла, и мир вокруг переставал существовать. Не было ни Курокава, ни Кайдо, ни тягостного ожидания и страха. Была только музыка и странное, щемящее чувство ностальгии по чему-то безвозвратно утраченному. Я не чувствовала ничего особенного. Ни всплеска энергии, ни волшебства. Лишь вибрацию бамбука в пальцах и знакомое напряжение в губах. Я играла, все больше погружаясь в себя, и даже язвительные комментарии Бэмби умолкли. Когда последняя нота затихла, я открыла глаза. Комната была прежней. Ничего не изменилось.

— Ну и? — разочарованно спросила я. — Ты что-то делал или нет? Я ничего не почувствовала.

«Потому что ты и не должна была ничего чувствовать», — последовал спокойный ответ. — «Ты была каналом. Инструментом. А результат… взгляни на своего пернатого друга».

Я перевела взгляд на Кара. Птица сидела не шелохнувшись, ее черные блестящие глаза были прикованы ко мне. В них не было прежней диковатой тревоги или желания улететь. В них читалось странное, почти абсолютное спокойствие и… привязанность. Он медленно встрепенулся, перепорхнул со стула на стол и, аккуратно переступая лапками, подошел к моей руке, легонько ткнувшись клювом в палец. Это был жест полного доверия.

«Вот видишь?» — в голосе Бэмби прозвучало удовлетворение. — «Он теперь никуда не улетит. Если, конечно, ты сама его не прогонишь».

После того дня в «Доме заходящей луны» время снова потекло медленно, как густой мед, новых событий не происходило, и меня съедала скука. Иногда я улучала момент, когда поблизости никого не было, и выходила в сад, чтобы еще поиграть. Я садилась на старый, покрытый мхом камень, доставала флейту, и тихие, задумчивые мелодии разносились под сводами северного неба. Кар всегда сидел рядом, на ветке или у моих ног, наклоняя голову и затихая. Я играла, и мне казалось, что даже вечно хмурые кроны сосен начинали чуть иначе шелестеть, а ветер слушал внимательнее. Я все еще не чувствовала магии, но в этих одиноких концертах для себя, для ворона и для старой флейты я находила то, чего мне так не хватало, — призрачное подобие душевного покоя и напоминание о том, что во мне все еще живет Аня, а не только Юмэ, заложница обстоятельств.

Впрочем, я не теряла надежду разговорить ками и вызнать у него побольше подробностей про то, как работает его магия, или как это вообще правильно называется? Силы природы?

— Бэмби, ну что ты вредничаешь, — начинала я ныть в очередной раз, возвращаясь к этой теме. — Неужели твои способности ограничиваются лишь язвительными комментариями и познаниями в траволечении? Ты же ками! Должна же быть в тебе какая-то сила, что-то большее. Помнишь, как в обители — когда на нас напали наемники Сирайо — что-то ведь произошло? Тот ветер и те колебания почвы…