Путь бамбуковой флейты

19. Миазмы старческой мудрости

Дорога к лазарету-кусури показалась знакомой, но на этот раз, еще не доходя до двери, я ощутила изменения в воздухе. Запахи дыма и трав стали гуще, острее, к ним примешались новые, куда более зловещие ноты — запах рвоты, пота и неубранных нечистот. Тишину, обычно царившую в этой части поместья, теперь разрывали приглушенные стоны. Я отодвинула тяжелую дверь, и картина, представшая передо мной, заставила содрогнуться даже меня, видавшую виды. Лазарет, и без того не отличавшийся простором, был переполнен. На циновках, вплотную друг к другу, лежали люди — раненых самураев больше не было, вместо них появились слуги, носильщики, конюхи. Их лица были землистыми, испарина блестела на лбах в тусклом свете масляных ламп. В углу стояла деревянная бадья, и один из помощников лекаря, повязка на лице которого не скрывала брезгливости, выносил ее наружу, расплескивая зловонное содержимое. А в самом углу лежало несколько длинных свертков, укрытых тканью — не было никакого сомнения, что это тела умерших.

Лекарь Такэши, которого я застала за приготовлением какого-то снадобья, выглядел так, словно не спал несколько суток. Его и без того испещренное морщинами лицо осунулось, глаза покраснели от усталости. Он двигался с какой-то отчаянной, лихорадочной быстротой, перебегая от одного больного к другому, но в его движениях сквозила безнадежность.

— Такэши-син, — окликнула я его, стараясь перекричать общий гул.

Он обернулся, и в его взгляде я не увидела ни удивления, ни раздражения, лишь глубокую усталость.

— Госпожа, — его голос был хриплым. — Если это снова по поводу вашей птицы, то сейчас не время.

— Нет. Я пришла из-за моей служанки, Фудзи. Ей стало нехорошо, и теперь я вижу, что она не одна такая.

Лекарь кивнул.

— Да, велите нести её сюда.

— Нет, Такэши, вы не так меня поняли. Я сама о ней позабочусь, но мне нужно средство от обезвоживания для неё, чтобы она могла пить. Что-то, что удержит воду в теле.

Он коротко кивнул, словно эта просьба была лишь одной из сотни других, обрушившихся на него за день.

— Аминори-но кото, — пробормотал он себе под нос, протискиваясь к одному из стеллажей. Он наскоро насыпал в маленький бумажный кулек смесь из каких-то сушеных листьев и кореньев. — Заваривать кипятком. По глотку каждый час. Не больше.

Он сунул сверток мне в руку и тут же повернулся к очередному стонущему больному, молодому парню, которого мучили судороги в животе.

— Что… что происходит? — не удержалась я.

Такэши бросил на меня короткий, испепеляющий взгляд.

— Что происходит? — он горько рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. Он резко махнул рукой, отсекая разговор. — Уходите, госпожа. Здесь не место для благородных дам. Лекарство вы получили. Теперь оставьте меня с моими больными.

Его тон не оставлял пространства для возражений. Я сжала в руке бумажный кулек и, прижав рукав кэсамо к лицу, чтобы хоть как-то отгородиться от смрада, поспешила прочь из этого ада. Сердце бешено колотилось. Ситуация была хуже, чем я предполагала. Это была не просто болезнь одной Фудзи — это была эпидемия. И лекарь был бессилен, вернее, перегружен до предела.

Вернувшись в свои покои, я обнаружила, что Фудзи не одна. Рядом с ней, подобрав под себя ноги и стараясь не смотреть по сторонам, сидела юная девушка, лет пятнадцати. Ее лицо было круглым и испуганным, а пальцы теребили край простого одеяния.

— Госпожа, — слабым голосом произнесла Фудзи, увидев меня и попытавшись встать. — Это… Уми. Ее прислали мне на замену, пока я… пока я болею.

Уми испуганно шмыгнула носом и прижалась лбом к циновке в низком поклоне.

— Лежи, Фудзи. А ты, Уми, встань, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Я протянула ей сверток с травами. — Это для Фудзи. Тебе нужно заваривать это кипятком и давать ей по глотку каждый час. Ты понимаешь?

Девушка кивнула, ее глаза были по-оленьи огромными.

— И запомни, Уми, — добавила я, глядя на нее прямо. — Фудзи сейчас очень слаба, и ты будешь ухаживать за ней. Но я хочу, чтобы ты делала кое-что еще. Перед тем как прикоснуться к питью или еде, а также после того, как ты будешь дотрагиваться до Фудзи, ты должна мыть руки. Не просто ополаскивать, а усердно тереть их с золой или песком. И воду для нее, и для себя, ты будешь брать только ту, что пришлет с кухни О-Цуки в специальном кувшине. Поняла?

Уми снова кивнула, явно не понимая причин таких строгостей, но слишком напуганная, чтобы перечить. Похоже, слухи о моем «чудачестве» уже дошли до слуг, и теперь меня считали не только чужой, но и слегка тронутой. Что ж, пусть так. Лишь бы это работало.

Пока Уми возилась у крошечного очага, готовя отвар, а Фудзи дремала, я сидела у стола, обхватив голову руками. Мысль о переполненном лазарете не давала мне покоя. Люди умирали. А я сидела в своей относительно безопасной комнате и ничего не могла поделать. Я была здесь чужой, женщиной, благородной дамой, и мои слова о кипячении воды вызывали лишь насмешки или раздражение.

Уми рассказала, запинаясь и бледнея, что сначала занедужили несколько служанок с кухни — пожаловались на слабость и резь в животе. Затем к ним добавились двое конюхов, и вскоре лазарет лекаря Такэши оказался переполнен. Состояние больных было пугающе схожим: изможденные, землистые лица, запавшие глаза, мучительные спазмы, выворачивающие внутренности. Это я уже видела собственными глазами.

По поместью ползли тревожные, приглушенные шепотки обитателей — все считали, что Курокава чем-то прогневили предков. В жарком воздухе повисло липкое, ощутимое беспокойство, смешанное со страхом.

«Знаешь» — внезапно раздался в голове голос Бэмби, нарушая тягостное молчание. — «Проблема не только в людской глупости. Ками колодца осерчал».

Я вздрогнула, оторвавшись от мрачных мыслей. Посадив на плечо Кара, я неторопливо вышла из покоев, оставив Уми и Фудзи, и стала медленно прохаживаться по саду.