Путь бамбуковой флейты

39. Визит багровых хризантем

Тишина, установившаяся в «Вороньей Скале» была обманчивой, словно затишье перед бурей. Я проводила дни в странном, подвешенном состоянии, разрываясь между двумя направлениями. С одной стороны — стопка драгоценных свитков с выписками разной информации о разводах, сложный, но отчетливый путь к свободе, подаренный мне самим Ичиро. С другой — его молчаливое присутствие в смежных покоях, его взгляд, который я теперь ловила все чаще, и в котором читалось нечто, не поддававшееся простому определению — нечто, заставлявшее мое сердце сжиматься от непонятной тревоги. Мы вели безмолвную партию, где оба пока ещё соблюдали изначальные правила, но исход ее был туманен.

А потом буря все же пришла. И налетела она не из-за моря, не со стороны диких земель варваров, а с юга, из столицы. Все началось, когда мы сели завтракать — я, Ичиро и Мамору. Только блюда разложили по мискам, как в зал вбежал взбудораженный Акио и, совершенно не заботясь о приличиях, кинулся к своему господину, что-то протараторив тому на ухо. Ичиро вскочил и зашагал прочь, не удостоив взглядом ни меня, ни своего сына. Мы с Мамору закончили завтрак в натянутом молчании и разошлись по покоям. А вскоре легкий ветерок донес до меня отдаленное позвякивание оружия. Я подошла к окну как раз в тот момент, когда массивные ворота со скрежетом распахнулись, и алый отряд вошел внутрь, заполняя пространство двора.

Фудзи, тянувшая шею у меня за спиной, сдавленно охнула. Это был не очередной императорский посланец с собственной свитой, а отряд самураев, шагающих в идеальном строю. Их доспехи не были темными и практичными, как у воинов Курокава. Они горели ослепительным алым, как кровь, и на их наплечниках и шлемах красовалась вычурная золотая вышивка, изображающая хризантему — священный символ самого Императорского дома. «Багровые Хризантемы» — личная гвардия Императора, которую страшились все.

«О, смотри-ка, какие нарядные гости пожаловали в наши скромные края», — промолвил Бэмби, чей футляр я инстинктивно сжимала в похолодевших руках. — «Похоже, твой ненастоящий супруг чем-то серьезно прогневал самого Небесного Владыку. Интересно, они привезли с собой палача, чтобы сразу все решить, или заберут даймё в столицу?»

Я не ответила. Знакомая ледяная пустота, казалось, выжгла все внутри, оставив лишь острое, животное чувство опасности. Я побежала вниз по узкой лестнице во внутренний двор, а спустившись, замерла в тени перехода, чтобы все видеть, но не стоять на виду.

Воины Курокава, застигнутые врасплох ранним часом, но не растерявшие своей выучки, мгновенно сгруппировались у входа в казармы, их руки уже лежали на рукоятях мечей. На их обычно суровых и невозмутимых лицах я читала смесь недоумения и нарастающей, как прилив, ярости.

Из безупречного строя «Багровых хризантем» выехал вперед командир. Его лицо, скрытое под маской, было неразличимо, и он даже не потрудился слезть с коня, демонстрируя всем своим видом полное и безоговорочное превосходство.

— Господин Курокава Ичиро! — его голос, громкий, металлический и лишенный всяких эмоций, разрезал утреннюю тишину, как отточенный клинок катаны. — Выйди для незамедлительного оглашения воли Небесного Императора!

Дверь в главную башню, ведущую в личные покои даймё, распахнулась, и на пороге появился Ичиро. Он вышел без доспехов, в темном строгом хаори, его перевязанная рука по-прежнему была прижата к груди. Но из-за осанки, из-за его его прямого, испепеляющего взгляда, Ичиро выглядел опаснее любого закованного в доспехи воина из императорской стражи. Он неподвижно взирал на непрошеных гостей, а его лицо казалось идеальной каменной маской, за которой не было видно ни страха, ни смятения.

Командир «Багровых Хризантем» театральным жестом развернул свиток с огромной, отливающей багрянцем императорской печатью.

— Курокава Ичиро, даймё северного удела Курокава, — начал он, и каждое его слово падало, как удар молота о наковальню, — обвиняется в государственной измене! В установлении тайных, коварных и предательских сношений с кланом Сирайо с целью свержения Небесного Императора, подрыва священных устоев трона и разжигания братоубийственной розни в Акицусиме! По высочайшему повелению Курокава Ичиро незамедлительно препровождается в столицу для суда и неотвратимого возмездия!

Тишина, последовавшая за этими словами, была настолько оглушительной, что в ушах буквально зазвенело. Казалось, сам воздух застыл, сдавленный ужасом и неверием. Измена. Самое страшное, самое позорное и немыслимое обвинение для самурая, для даймё, для любого человека, присягавшего на верность трону. Позор, который ложился не только на Ичиро, но и на весь его клан, на каждого мужчину, женщину и ребенка в этих стенах, на самые камни этой крепости. Я видела, как кровь отливает от лиц служанок, как они зажимают рты ладонями, как у закаленных в боях воинов Курокава руки опускаются, а ярость в их глазах сменяется шоком и непониманием.

Но самое мучительное было — смотреть на Ичиро. Он не оправдывался. Не кричал о несправедливости. Не призывал своих людей к оружию. Он принял этот сокрушительный удар судьбы, не дрогнув ни единым мускулом. Его взгляд, тяжелый и властный, скользнул по своим людям, сдерживая их молчаливым приказом. Любая попытка сопротивления сейчас означала бы верную смерть для всех в поместье и признание вины не только его, но и всего его клана.

— Ложь, — тихо, но на удивление четко произнес Ичиро. Голос его услышал каждый в замершем дворе. — Но я готов следовать для суда и доказательства своей невиновности.

Это было все, что он сказал, но этого оказалось достаточно. В его словах не было просьбы, не было мольбы — лишь констатация факта и заявление о намерении.

«Багровые хризантемы» направились к нему. Я стояла, вцепившись в шершавый косяк двери в боковом проходе, не в силах пошевелиться, наблюдая, как на запястья человека, который оказался моей единственной формальной опорой в этом чужом мире, с громким, зловещим лязгом надевают кандалы. В этот миг наши взгляды встретились. В его синих глазах не было и тени страха, лишь предупреждение. Почти незаметный постороннему взгляд, скользнувший по мне, а затем неуловимо — в сторону покоев Мамору. Он был арестован, закован, лишен власти, но до самого конца пытался защищать своего сына.