Путь бамбуковой флейты

46. Шелковый яд вежливости

Обратный путь в «Воронью Скалу» был стремительным и молчаливым. Рёте удалось найти лошадей, и теперь Ли сидел позади него, цепляясь за пояс маленькими, тощими ручонками. Я не оставила его в Сиро на расправу Фенриру, как и обещала. В кармане моего кэсамо, у самого сердца, лежал тугой свёрток с эскизами, бракованными оттисками и обрезками оснастки. Доказательства. Кар, теперь являвшийся вместилищем для Бэмби, сидел у меня на плече — лезть в клетку он отказался наотрез. Сказал, что лучше улетит на подъездах к поместью и потом найдет меня уже внутри.

«Твой новый мальчишка трясётся как осиновый лист», — раздался хриплый голос прямо у моего уха. — «Никак не может поверить своему счастью и боится преследования. Надеюсь, этот кузнец Фенрир не организует погони. Мне, в моём новом теле, не очень хочется проверять, перевесит ли кузнечный молот желание летать».

— Ты бы лучше следил за окрестностями, — пробормотала я, глядя на мелькающую под копытами дорогу. Мне было тяжело сосредоточиться на чем-то еще — все силы уходили на то, чтобы не рухнуть с лощади.

Рёта ехал впереди, его спина была напряжённо прямой. Он не оборачивался. Каждый из нас понимал — мы везём не просто улики. Мы везли порох, который мог взорваться у нас в руках. И только Ли пока этого не ощущал — зато он каждый раз оглядывался на меня с недоумением, когда я начинала разговаривать с птицей. Вероятно, он думал, что его новая хозяйка слегка не в себе. Ну что же… с этим ему придется смириться.

«Воронья Скала» встретила нас тем же чёрным знаменем на башне. Но двор был чист, слуги двигались чётко, а на крыльце, в тёмном хаори, стоял Мамору. Его лицо как будто стало резче, взрослее за эти пару дней. Он отвесил вежливый поклон, но глаза сразу нашли мои.

— Госпожа Курокава. Рёта-син.

— Всё спокойно? — спросила я, слезая с седла и чувствуя, как затекли ноги.

— Спокойно. Люди, конечно, спрашивали о вас. Я подтвердил, что вы в уединении. — Он замялся. — Все ли сложилось так, как вы планировали? Удалось ли достичь успеха?

— Все хорошо, Мамору, — я позволила себе улыбнуться уголком губ.

— Хорошо, — его плечи, казалось, расслабились. Затем его взгляд упал на Ли. — Привезли нового слугу?

— Это Ли. Будет прислуживать мне. Если не возражаешь, давай приставим его к Фудзи, пусть накормят, оденут и не задают вопросов. Мы выезжаем в столицу завтра на рассвете.

Он кивнул, не проявляя удивления, и жестом подозвал мальчика. Тот робко потянулся за мной.

— Иди, — мягко сказала я ему. — Здесь тебе не причинят вреда. Ты будешь моим курьером. Станешь разносить послания. Это важная работа.

Он кивнул и послушно поплёлся за Мамору.

Сборы той ночью были сосредоточенными и быстрыми. Я приказала упаковать парадные одежды — всё, что могло произвести впечатление в столице. Самураи Рёты проверяли оружие, их лица были суровы. Постучав, в мои покои вошла Сацуки.

— Вызывали, госпожа?

— Да, Сацуки-син. Собирайте ваши вещи, вы едете со мной в Кёсэй.

Она коротко поклонилась.

— Понимаю. Вы будете нуждаться в охране.

— И в уроках, — добавила я, не отрываясь от упаковки маленького ларца с уликами. — Дорога долгая. Каждую остановку мы используем для тренировок.

— Рада, что вы выздоровели, госпожа, — произнесла она ровным тоном, её тёмный, проницательный взгляд скользил по моему лицу, по моим уверенным движениям. — Выглядите… собранной. Но достаточно ли вы окрепли для тренировок?

Я встретила её взгляд.

— Необходимость — лучший лекарь, Сацуки-син. И лучший учитель. Мы выезжаем на рассвете.

Дорога в Кёсэй заняла три дня. Мы двигались быстро, но с неизбежными остановками. И на каждой стоянке Сацуки находила меня. Уроки стали жёстче, ближе к реальности.

— В столице на вас могут напасть не в поле, не в горной долине, а в узком коридоре, — говорила она, отражая мой неуклюжий выпад короткой палкой. — Здесь нет места для широкого замаха. Только скорость. Точность. И готовность сражаться по-грязному. — Она показала удар ребром ладони в горло, тычок пальцами в глаза. — Если речь идёт о жизни, честь отступает на второй план.

После одного особенно изматывающего спарринга, когда я, задыхаясь, упала на колени, она неожиданно сказала:

— Вы изменились после болезни. Что-то внутри закалилось. Стало острее.

Я вытерла пот со лба, глядя на неё.

— Невзгоды закаляют, Сацуки-син. Особенно когда понимаешь, что от твоих действий зависят жизни других.

Она молча кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто, что я не могла расшифровать — то ли уважение, то ли ещё более глубокая настороженность.

Наконец, вдали показались белые стены и многоярусные крыши Кёсэй. Город поражал не мощью, а изысканной, удушающей роскошью. Воздух пах сандалом и цветами, словно благовония разбрасывали по улицам. Нас провели в гостевой квартал Западного дворца — огромный, сверкающий чистотой лабиринт, где за каждым нашим шагом, как я понимала, наблюдали десятки невидимых глаз. Стоило устроиться в выделенных мне покоя, как почти сразу пришла весть: суд над Курокава Ичиро назначен на сегодняшний вечер, на закате. Мы прибыли как раз вовремя.

Собираясь на суд, я надела самое лучшее светло-синее кэсамо с серебряными волнами по подолу, Фудзи уложила мне волосы в сложную придворную причёску. Я должна была выглядеть не жалкой просительницей, а достойной супругой даймё удела Курокава. Рёта и Сацуки также в парадных одеяниях сопровождали меня. Кар сидел у меня на плече, чёрный и зловещий на фоне синего шёлка.

Зал, в который нас провел дворцовый служка, был огромным, с высокими потолками, изукрашенными драконами. Воздух звенел от тишины и напряжения. В центре на коленях в простом белом хаори сидел Ичиро. Его спина была прямой, лицо застыло бледной, бесстрастной маской.

Напротив Ичиро, в дальнем конце зала, возвышался императорский трон. К нему вели три широкие ступени, обтянутые тканью цвета пурпура — знака правящего дома. Сам трон был выточен из золотистого камфорного дерева. Его спинка, изогнутая наподобие волны или расправленного веера, была покрыта резными панелями, а по бокам, служа одновременно подлокотниками и стражами, возлегли две скульптуры мифических львов-комайну, чьи пасти застыли в беззвучном рыке. На троне, в этой точке схода всех линий зала, неподвижно восседал Император Тэнно, Сын Неба. Его лицо, белое от рисовой пудры, казалось юным и одновременно древним. Черты были утончёнными, будто выведенными одной уверенной линией опытного каллиграфа: тонкие, высоко поднятые брови, прямой нос, небольшой, плотно сомкнутый рот. Его взгляд скользнул по Рёте, по Сацуки, задержался на мгновение на мне, и наконец безразлично уставился вдаль.