Путь бамбуковой флейты

47. Заточенная сталь доказательств

Тишина в зале была такой густой и глубокой, что в ней можно было утонуть. Десятки пар глаз впились в меня: холодные, оценивающие, враждебные. Я чувствовала, как Бэмби перебирает лапами на моем плече, впиваясь когтями в ткань кэсамо.

«Ну давай, твой выход, душа иных миров! Удачи!» — донесся до меня его скрипучий голос. — «И постарайся не запнуться на первых же словах. А то после такого вступления все будут ждать фейерверка, а не пустой трескотни».

Я сделала шаг вперед, к центру зала, туда, где на изящном столике рядом с креслом Акихиро лежали разложенные обвинительные документы. Моё сердце колотилось где-то в горле, но голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и чётко.

— Императорский суд почтил меня вниманием, — начала я, кланяясь в сторону трона, но глядя при этом на Акихиро. — И я постараюсь быть достойной этого внимания. Обвинение построено на двух «неопровержимых» доказательствах. Давайте разберём первое — вещественное. Этот кинжал с чёрной рукоятью.

Я указала на предмет, лежащий на шёлковой подушке. То самое оружие, которым, якобы, был убит свидетель-предатель.

— Мне говорили, что это — клинок мастера из клана Курокава, узнаваемая работа. Знак нашего дома. Признаю, рукоять действительно от нашего оружейника. Но давайте проверим, что скрывает эта изысканная обёртка.

Я повернулась к Рёте. Он, понимая мой намёк без слов, снял со своей поясной перевязи собственный короткий клинок — вакидзаси. Его рукоять была обмотана чёрным шнуром в том же стиле. Он безмолвно протянул его мне рукоятью вперёд.

— Вот оружие воина клана Курокава, — громко объявила я, беря его. — Проверенное в боях, верное своему хозяину. А это — «улика».

Я положила вакидзаси Рёты на стол и подняла с подушки злополучный кинжал. Он был легче, чем должен был быть. Как я и рассчитывала.

— Если это работа наших кузнецов, то сталь выдержит всё, — сказала я и, не дав никому опомниться, со всей силы ударила оба клинка друг о друга — лезвием «улики» по плоской стороне вакидзаси.

Раздался не чистый звон, а короткий, неприятный лязг, и тут же — сухой, щелкающий звук. Кончик кинжала с чёрной рукоятью отлетел и, звякнув, покатился по полу. На изломе блеснул тусклый, зернистый срез.

В зале ахнули.

— Ломкая, низкосортная сталь, — прокомментировала я, поднимая обломок и демонстрируя его залу. — Подделка. Настоящую рукоять Курокава насадили на дешёвое, хрупкое лезвие, чтобы опорочить моего супруга. Любой оружейник это подтвердит. Уважаемый Кудзё-син, не желаете ли осмотреть?

Я протянула обломки в сторону Акихиро. Он не встал, лишь слегка наклонил голову, и к нему тут же подскочил один из его помощников, взял осколки и отнёс для осмотра даймё. По их лицам было видно — сомнений нет. Отец, Кайдо, смотрел на меня так, будто видел впервые.

«Неплохо для начала», — подтвердил Бэмби, которому в отличие от меня ничего не мешало вертеть головой и подмечать реакцию людей в зале. — «Продолжай с той же уверенностью».

— Второе доказательство — эти письма, — я перешла к другому края стола, где лежали злосчастные документы. — Их стиль выдают за слог даймё Курокава. Позвольте мне это опровергнуть.

Я вынула из широкого рукава кэсамо несколько потрёпанных листов.

— Это — подлинные приказы и распоряжения моего мужа, Курокава Ичиро, из архива поместья. Я взяла их для сравнения. Разрешите зачитать.

Я развернула первый лист. Почерк был угловатым, резким, без излишеств.

— «Кадзуки. Усилить дозор у северного рубежа. Доклад к утру». — Я положила лист и взяла обвинительное письмо. — А вот «его» слова, представленные суду: «…и пусть ветер перемен, веющий с вершин, принесет нашей дружбе аромат цветущей сакуры, омытой кровью общих врагов…»

Я сделала паузу, давая контрасту проникнуть в сознание слушателей.

— Мой муж — воин. Его речь — это приказ, ясный и чёткий, как удар меча. Он не говорит цветистыми аллегориями. Он не рассыпается в поэтических образах. Тот, кто сочинял эту подделку, явно плохо изучил характер того, кого пытался очертить. Это слог придворного интригана, а не полководца с границы.

— Стиль — вещь субъективная, госпожа Курокава, — мягко вмешался Акихиро, но в его глазах горел интерес. — Это может быть лишь ваше личное мнение.

— Тогда перейдём к объективному, — парировала я. — Бумага. — Я провела пальцем по краю обвинительного письма. — Она белая, плотная, высшего качества, вероятно, с южных уделов или из столичных мастерских. — Затем я взяла один из настоящих приказов Ичиро. — Бумага, которую закупает и использует клан Курокава для внутренней переписки, — добротная, но простая, с легким сероватым оттенком, производства северных уделов. Она дешевле и практичнее. Мой муж — человек бережливый. Он не стал бы тратить такие деньги на бумагу для тайной переписки, которую, якобы, хотел скрыть.

Шёпот в зале стал громче. Я видела, как некоторые даймё переглядываются и кивают.

— Но главное, — продолжила я, чувствуя, как нарастает уверенность, — это печать. Душа и подпись клана. Обвинение утверждает, что это печать Курокава.

Я снова полезла в рукав и достала небольшой лакированный коробок. Открыла его. На чёрном бархате лежала фамильная печать Ичиро — нефритовый диск с резным вороном. Я подняла её, чтобы все видели.

— Вот подлинная печать даймё удела Курокава, которую он оставил в замке перед отъездом. Взгляните на оттиск.

Я сделала оттиск на чистом листе, который подал слуга. Затем приложила к нему оттиск с обвинительного письма.

— Видите? На подлинной печати, на левом краю крыла ворона, есть крошечный, едва заметный скол. Дефект, оставшийся от давней неурядицы. Он есть на каждом оттиске, который делает мой муж. — Я ткнула пальцем в идеально ровный контур печати на поддельном письме. — Здесь же его нет. Печать идеальна. Это копия. Очень искусная, но копия.

— Это можно оспорить! — раздался чей-то голос из рядов даймё и их приближенных. — Мастер мог просто починить печать!