Путь Бедуина 3 или Волк, Королева и Неудачник

Глава 5: Старые истории, новые синяки и призрак кактуса

Глава 5: Старые истории, новые синяки и призрак кактуса

(Рассвет. Герои сворачивают лагерь в узком ущелье. Абу, красный от смущения, трет огромный синяк на лбу. Алия помогает Азуле укладывать сундук. Арестс уже стоит на выходе из ущелья, оглядывая путь.)

Азула: (Звенящим от утренней бодрости голосом) И вот, леди и джентльмены, перед нами – живое доказательство того, что даже ночью, даже на посту, наш магнит для неприятностей умудряется найти себе приключение. Покажите-ка еще раз эту диковинку, Абу. Это произведение искусства.

Абу: (Прикрывая лоб ладонью) Я же сказал… Я услышал шуршание. Подумал, что это змея или скорпион. Решил отползти тихонечко…

Азула: И в процессе тихонечкого отползания ухитрился врезаться лбом в ту самую скалу, под которой спал? Скала, замечу, не двигалась с места последние десять тысяч лет. Она тебя чем, позвала?

Алия: Он увидел тень от моего плаща. Испугался, что это «нечто», и рванул в обратную сторону. Прямо в камень. Со всего размаха. Зрелище было… выразительное.

Арестс: (Не оборачиваясь) Бдительность – хорошо. Паника – плохо. Камень – всегда побеждает.

Азула: Запишем это в свод правил выживания от Арестса: «Правило первое: камень всегда побеждает. Правило второе: см. правило первое». Ну что, наш увенчанный синяком герой, готов продолжить путь? Или подождем, пока к тебе на огонек не сбегутся все суслики окрестностей, чтобы посмотреть на чудо в перьях?

Абу: (Угрюмо) Я готов. И это не так смешно.

Азула: О, поверь, смешно. Когда-нибудь, лет через двадцать, ты будешь рассказывать своим детям: «А вот этот шрам я получил в Великом Походе, спасаясь от ужасной тени… которая оказалась плащом моей подружки». Это воспитает в них здоровое чувство самоиронии. Или комплекс неполноценности. Как повезет.

(Тронулись в путь. Ущелье узкое, они идут гуськом. Разговор продолжается, голоса гулко отдаются от стен.)

Алия: (Идя за Абу) Ладно, с ночными страхами разобрались. А что на завтрак? Опять сушеные финики и сожаления?

Азула: А что ты хотела? Омлет с трюфелями? Я могла бы попробовать поймать ящерицу, но боюсь, Абу примет ее за мифического змея и устроит еще один поединок со скалой. Лучше уж финики.

Арестс: Впереди, за поворотом, растет тамариск. Можно жевать молодые побеги.

Азула: Слышишь, Алия? Зелень! Настоящая, свежая зелень! Наш суровый следопыт заботится о нашем витаминном балансе. Прямо тронута до глубины души. Наверное, так же он заботился и о своей жене.

(Неловкая, звенящая пауза. Даже Арестс, впереди, кажется, замедлил шаг.)

Абу: (Осторожно, оглядываясь на Азулу) Вы… вчера начали рассказывать, но так и не договорили. Про мадам Эльзу. И про… как он чуть не спалил кухню.

Алия: (Саркастически) Да, прекрасная утренняя тема. Гораздо лучше, чем жевать тамариск и молча любоваться синяком Абу.

Азула: (Вздыхает с такой театральностью, что эхо в ущелье повторило его дважды) Ну что ж, раз уж наш ходячий курьез проявил нехарактерную настойчивость в вопросах личной жизни других людей… Да, была у нашего ледяного изваяния жена. Эльза. Самое теплое и немagичное существо в пяти королевствах.

Абу: Она была красивой?

Азула: По-домашнему. Не ослепительной красотой, от которой слепнут, а такой… уютной. У нее были руки, которые умели лечить тесто, и взгляд, который мог утихомирить даже мое желание поострить на часок. Представляешь?

Алия: (Скептически) И она вышла за него? За этого? За человека, чьи основные способы коммуникации – кивок и убийственный взгляд?

Азула: Любовь, дорогая, — иррациональная штука. Некоторых привлекают вспыльчивые поэты. Ее привлекла… надежность молчания. С ним все было просто: если он дома – значит, жив. Если смотрит на тебя – значит, видит. Если положил руку тебе на плечо – это целая поэма. Большинству мужчин надо городить оду, чтобы выразить и десятую часть этого.

Арестс: (Голос спереди, ровный) Ты слишком много говоришь.

Азула: А ты – слишком мало! Кто-то же должен восполнять пробелы! Так вот, о той самой кухне… Шла, кажется, вторая или третья годовщина. Арестс, в порыве несвойственной ему романтической горячки, решил приготовить ужин. Сам.

Абу: (С восхищением) Вау! Он умеет готовить?

Азула: Ха! Вот в этом-то и соль! Он умел готовить ровно два блюда: похлебку из того, что поймал, и жареную на углях дичь. Для жизни в пустыне – достаточно. Для романтического ужина – не совсем. Но решимость была железной. Он достал какую-то старую поваренную книгу, купил продукты… и перепутал молотую паприку с особым порошком для розжига костра, который у него всегда был с собой. Хранил он их, конечно, в одинаковых холщовых мешочках. Потому что эстет.

Алия: О, нет…

Азула: О, да! Представь: идет дымок с кухни, пахнет… решительно не едой. Эльза заглядывает, а там стоит ее муж, весь сосредоточенный, и помешивает на сковороде что-то ярко-красное, что не жарится, а тлеет. «Милый, — говорит она мягко, — а что это у нас?» «Пряное рагу», — отвечает он, не отрываясь от процесса, видимо, решив, что так и должно быть. Она просто взяла со стола кувшин с водой и вылила на сковороду. Шипение, пар, едкий дым… А он стоит и смотрит на это, как на проваленную военную операцию.

Абу: И что было потом? Она рассердилась?

Азула: Рассердиться на него? Да он бы и не понял, на что. Нет. Она открыла окно, проветрила кухню, а потом обняла его за талию и сказала: «В следующий раз просто купи готового пирога. И цветов. Мне этого будет достаточно». И знаешь что? С тех пор он никогда не готовил. Но в каждую годовщину на столе стоял самый дорогой пирог из лучшей пекарни города. И самый нелепый, колючий цветок, который он мог найти. Потому что цветы, по его логике, должны выживать в суровых условиях. Как кактусы. Как она.

(Пауза. Только скрип песка под ногами.)

Алия: (Тихо, почти для себя) Это… мило. Неожиданно мило.

Азула: Не говори ему этого. Он покраснеет. Ну, то есть, не покраснеет, конечно. Но внутренне смутится, и это может нарушить его внутренний баланс, и он поведет нас не к тамариску, а в болото. Так что держи эмоции при себе.