Путь целительницы, или хочу уюта

Глава 23. Последние рывки

Адамарт не обманул. Мало того, он сделал куда больше, чем я могла предположить. В кратчайшие сроки он не просто раздобыл крепкую дорожную повозку и лошадей — могучих, спокойных гнедых жеребцов с гривами цвета темного шоколада, — но и снарядил нас с поистине королевской щедростью. В повозке оказались особые припасы, которые не портятся неделями: вяленое мясо, пропитанное душистыми травами, хрустящие сухари, крупы в вощеных мешках, сушеные яблоки и груши, а также твердые, выдержанные сыры. Были и лекарства на все случаи жизни: от банальных сборов для чая от простуды до сильнодействующих бальзамов, мазей, пахнущих дёгтем и можжевельником, и даже склянок с противоядиями. Лежали там и запасные комплекты одежды — простой, но добротной и на удивление теплой, идеально подходящей для долгой дороги в сырую, пронизывающую холодом пору.

Но самым ценным его даром стала не материальная помощь. Он отвел в сторону нашего проводника, Эрни, и, разложив перед ним потертую карту из мягкой оленьей кожи, указал безопасный маршрут, кропотливо обходящий разбойничьи тропы и топкие болота. Наш эльф сперва смотрел на незнакомца с недоумением, которое постепенно сменилось неподдельным восторгом, когда он осознал ценность этих знаний. Он так и не узнал, кем был Адамарт на самом деле; всем сказали, что это просто мой добрый знакомый. Лишь Эллиан догадывался — даже больше, чем догадывался, будто знал наверняка, — но вслух ничего сказано не было.

И вот настал час отъезда. Мы стояли на краю города, где аккуратные каменные улицы сменялись грязной, разбитой проселочной дорогой, уводящей в туманную даль. Я обняла моего наставника, чувствуя грубую ткань его плаща щекой и улавливая знакомый запах кожи, дыма и чего-то неуловимого, что было сутью его. Он тихо, так, чтобы слышала только я, шепнул, что одобряет мой выбор, и тут же резко отстранился, не дав мне возможности что-либо возразить или задать вопросы. Принц, соблюдая формальности, крепко пожал ему руку и коротко кивнул — жест благодарности и понимания, красноречивый в своей лаконичности. Остальные ребята просто и искренне поблагодарили, не понимая истинных масштабов его щедрости и причин, стоящих за ней. Но им это знать и не требовалось.

И снова — дорога. Бесконечная, утомительная. Кроны оголенных деревьев сплелись над нами в серый, прохудившийся полог, пропускавший лишь унылый, бледный свет, от которого на душе не становилось светлее. Поляны, еще недавно пестревшие рыжей и багряной листвой, теперь были усеяны темной, промокшей и съежившейся массой, похожей на раскисшую мокрую бумагу. В воздухе висела пронзительная, сырая прохлада, впивающаяся в кости и неумолимо предвещавшая скорый приход зимы.

Мой первоначальный энтузиазм давно погас, словно костер, залитый осенним ливнем. Теперь я лишь покорно ждала, когда мы наконец достигнем цели, сделаем то, что должны, и… разойдемся. Но как? Неужели после всего мне придется трястись с ними обратно в этой повозке, под тяжестью молчаливого осуждения и украденного взглядами будущего?

Мной завладела глубокая, всепоглощающая апатия. Наверное, причина была не столько в изматывающем пути и унылой погоде, сколько в поведении Эллиана. Он стал холодным и отстраненным, почти все время молчал, больше не подходил ко мне по вечерам, не участвовал в общих разговорах, уйдя в себя, словно в неприступную крепость. Он замкнулся, а вслед за ним замкнулась и я. Было невыносимо больно и горько. Если он понял, кто такой Адамарт, то наверняка догадался и о том, чем я занималась с ним в прошлом. Значит, он знает. Знает, что я воровка.

А позволит ли он мне теперь просто уйти? Возможно, сейчас его мысли заняты мучительным выбором: отправить меня на виселицу или на всю жизнь в темницу. Да, мне вряд ли позволят уйти. И я осознала это далеко не сразу.

Черт!

Невыносимо больно — осознавать, что человек, которого ты любишь, может стать причиной твоего вечного заточения… или смерти.

Я была бесконечно благодарна ему лишь за одно — за то, что он ничего не рассказал остальным участникам нашего небольшого отряда. Я бы не вынесла их ненавидящих взглядов, пренебрежительных усмешек и открытого презрения.

Пришло время признать: для меня это конец. Это путешествие станет последним в моей жизни. Забавно вышло. Моя сознательная жизнь началась с того самого путешествия, когда Адамарт нашел меня зимой, полузамерзшую, на заснеженной улице, и закончится путешествием, в котором я нашла принца полумертвым. В этой странной симметрии можно было разглядеть зловещую тень иронии судьбы.

Так я провалялась первые сутки, укрывшись с головой в своем горе, словно в саване. Не выходила из повозки, не ела и не пила, прислушиваясь к тому, как снаружи смеются и переговариваются другие, и каждый звук их голосов был мне укором. Потом приняла для себя решение: прожить последние дни свободы с максимальным шиком, с отчаянием обреченной. Встала, привела себя в порядок, оделась в самый нарядный комплект, подаренный Адамартом, — бежевый костюм из тонкой шерсти, высокие сапоги из мягчайшей кожи и потрясающего светло-коричневого оттенка пальто, струящееся и длинное, как платье. Тщательно уложила волосы и решила приготовить самое вкусное блюдо из имеющихся продуктов.

Выбор пал на тушеное с вином мясо с грибами. Ребят я отправила погулять, велев набрать чего-нибудь в лесу — даже не уточнив чего, просто чтобы удалить их, остаться одной с моими мыслями и этим прощальным ужином. Пока готовила, сделала глоток темного, терпкого вина из нашей скудной кладовой. Потом еще. И еще парочку... Так половины бутылки и не стало. Оставшееся вылила в чугунок к мясу, где оно зашипело, распространяя пьянящий, сладковатый аромат, смешавшийся с дымом костра. Стало весело и грустно одновременно, мир обрел мягкие, размытые края. Захотелось потанцевать вокруг костра, как раньше я танцевала на пышных балах с Адамартом. Его не было, поэтому танцевала одна, кружась в вальсе одиноких теней, а пламя костра дробилось в слезах на моих глазах. Стало еще грустнее. По лицу, разгоряченному вином и пляской, побежали соленые слезинки горечи и безысходности.

Может, сбежать? Не могу. Молить, чтобы меня отпустили? Я не буду так унижаться. Попросить Адамарта меня спасти? Но тогда мне снова придется заниматься грабежом, снова погрузиться в ту грязь, из которой он меня однажды вытащил. Нет, ничего не буду делать. Просто дождусь своего приговора.

Но это мне быстро наскучило, к тому же в дальнем углу повозки я нащупала еще одну прохладную стеклянную бутыль. Потом в ход пошла песенка, которую я намурлыкивала себе под нос, прерываясь лишь на то, чтобы сделать еще один глоток рубинового напитка прямо из горлышка.

— Ты что делаешь? — раздался возглас эльфа. Он застыл на краю поляны с охапкой сухих веток, его глаза, цвета лесной зелени, сузились от неодобрения.

— Отмечаю, — ответила я и сделала еще один глоток, после чего продолжила свою своеобразную пляску. — Пойдем танцевать!

— Дай сюда, — мое предложение проигнорировали и принялись отбирать бутылку. Я воспротивилась и стала бороться за свое хрупкое, хмельное хорошее настроение.

— Ты не понимаеееешь, — хныкала я, схватившись за заветную бутыль, как утопающий за соломинку. — Это мои последние дни на воле, дай мне ими насладиться вдоволь!

— Какие еще последние дни? — воскликнул ушастый, не прекращая попыток отобрать у меня алкоголь. Его длинные пальцы сжимали мое запястье. — Какого черта ты вообще решила напиться?!

— Могу себе позволить! — икнула я ему в лицо и дернула бутылку на себя так сильно, что эльф не смог ее удержать и отпустил. А я, не ожидая такого поворота, полетела на спину, инстинктивно прижимая к груди драгоценную бутылку, чтобы она не разбилась. Но падение внезапно прервалось — кто-то сильный и надежный поймал меня со спины. Обернулась, чтобы поблагодарить спасителя, и увидела принца. Благодарный настрой тут же испарился, сменившись жгучим resentment.

— Ты! — прошипела я, глядя в его каменное, непроницаемое лицо, и вырвалась из его объятий. Воздух между нами стал густым и колким. — Я тебе говорила не лезть, что это неправильно, что потом будет плохо, но ты не поверил! Кому ты сделал хуже? Мне точно! Видеть тебя не хочу!

Резко крутанулась, чтобы уйти, но мое тело предательски подвело. Меня сильно качнуло, я снова начала падать, проклиная проклятое вино, но меня снова поймали, выводя из себя еще больше.

— Убьешься же! — проворчал принц, снова притянув меня к себе. Его голос был низким и напряженным.

— А пусть лучше умру так, чем сгнить за решеткой или протухнуть на виселице! — взорвалась я и закричала ему это в лицо. — Пусти! Я сама все сделаю, чтобы тебе не пришлось марать руки!

— О чем она вообще? — подошли стражи и теперь с недоуменными лицами наблюдали за моей истерикой. Эльф стоял поодаль, мрачный, и, кажется, он один начал все понимать. В его взгляде мелькнула тень догадки и сочувствия.

— За что ее сажать собрались? — Шон смотрел на меня округлившимися от изумления глазами, не понимая ни слова.

— А не много ли она о себе возомнила? — маг, как всегда, не упустил случая вставить язвительное замечание, его тонкий рот искривился в усмешке.

— ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ! — рявкнул принц. Громоподобный рык заставил всех вздрогнуть и замолчать. Затем он, не церемонясь, перекинул меня через плечо, отчего у меня опасно перехватило дыхание и мир поплыл перед глазами, и понес к повозке, не обращая внимания на остолбеневшие взгляды ребят. Я безвольно болталась, наблюдая, как земля под ногами удаляется, а огни костра уплывают в темноту, словно последние звезды моего погасшего неба.

И я поняла: всё, меня сейчас убьют. И хоть я сама только что кричала, что сделаю всё сама, так в этот момент захотелось жить, хоть волком вой. Я молчала, пока меня несли, пока затаскивали в повозку, но когда положили на матрас, подняла на Эллиана заплаканные глаза и прошептала:
—А можно я сама себя, а ты?

Принц на секунду замер, а потом резко поднял голову. Его темные глаза, в которых обычно читалась холодная уверенность, теперь пылали, заглядывая в мои, словно пытаясь понять, шучу я или нет. Я не шутила.
—Дура! — рыкнул он, и его губы грубо прижались к моим в злом, пьянящем поцелуе, в котором смешались вино, горечь и ярость. Я ответила ему с неменьшей яростью, впиваясь пальцами в его плечи, будто он был моим последним спасением и погибелью одновременно.