Путь целительницы, или хочу уюта

Глава 24. Разговор

Поцелуй длился вечность. Я растворялась в нем, теряла границы, отчаянно мечтая, чтобы он никогда не заканчивался, лишь бы не возвращаться в суровую реальность. В ту жизнь, где я почти похоронила себя, напилась до оцепенения и наговорила таких слов, от которых теперь сводило желудок. Возвращаться означало снова встретиться с собой прежней — с той, что сломалась, — и с холодным, безжалостным взглядом действительности.

В тот миг казалось, что для меня стерта грань между «можно» и «нельзя». Я была готова на все, готова сгореть дотла. Мои руки впивались в его плечи, шею, в густые пряди волос; ногти оставляли красные, горящие полосы на его смуглой коже, будто я пыталась вцепиться в сам миг, удержать его силой, не дать ему утечь сквозь пальцы. Воздух вокруг был густым и сладким, пахнущим кожей, потом и дорогим табаком, который он иногда курил. В полумраке комнаты, освещенной лишь отсветами уличных фонарей, пробивавшимися сквозь щели ставней, его тело казалось высеченным из мрамора, живым и напряженным под моими пальцами.

Принц отвечал мне с таким же исступлением. Его губы, влажные и жаркие, оставляли пылающие следы на моей шее, ключицах, а пальцы сжимали мои бедра с такой силой, что под кожей уже проступали синеватые тени будущих синяков. Мы горели одним огнем, и я чувствовала его жар в ответ на свой собственный. Это было нужно, как глоток воздуха для утопающего, как вода в знойной пустыне, как единственное тепло средь льдов. Каждый его вдох, каждый стук его сердца, который я ощущала сквозь тонкую ткань рубашки, становился частью моего собственного ритма.

— Амин, еще немного, и я не смогу остановиться, — прохрипел он, и его голос, низкий и прерывистый, тонул в промежутках между поцелуями и жадными, исследующими прикосновениями. Его движения были то резкими, почти грубыми, то вдруг плавными, затягивающими, как медовая паутина, и это безумное чередование сводило с ума, будоражило каждое нервное окончание. В его глазах, темных и бездонных в сгущающихся сумерках, плясали отблески нашего общего безумия.

— Не останавливайся, — выдохнула я, задыхаясь, выгибаясь ему навстречу в тщетной попытке отвлечься от любых мыслей, кроме него. Мир сузился до пространства между нашими телами, до шепота кожи и прерывистого дыхания.

— Нет, нам нужно поговорить, — его взгляд стал более осмысленным, движения — заторможенными, словно сквозь густой мед. Он отстранился, и между нами возникла пустота, наполненная прохладным ночным воздухом.

— Эллиан, — взмолилась я, снова впиваясь в его губы в отчаянной надежде вернуть тот пыл. Но он отвечал недолго, а затем мягко, но твердо остановил.

— Нужно поговорить, — пробормотал он, уже отстраняясь. Он опустился на матрас, а потом потянул меня за руку, укладывая мою голову себе на плечо. Моя нога сама собой, естественно, нашла свое место на его ногах. Я затихла, прислушиваясь к ровному, гулкому биению его сердца под ухом — этот ритм успокаивал, как ничто другое. Шероховатая ткань его рубашки щекотала щеку, а его рука, тяжелая и теплая, лежала на моей талии.

Какое-то время мы просто лежали в тишине, и только наше дыхание выстраивало общий ритм. Он медленно, почти задумчиво, выводил кончиками пальцев невидимые узоры на моем плече, а я лежала, уткнувшись щекой в его грудь, и наслаждалась этим хрупким покоем, ощущая, как тревога понемногу отступает. Мне безумно нравилось лежать так, слушать его сердце, ощущать каждое движение его грудной клетки на вдохе и выдохе. В эти мгновения казалось, что границы наши стираются, и мы — одно целое. За окном тихо шумел ночной город, и далекие огни рисовали на стене причудливые узоры.

— Почему ты решила, что я отправлю тебя за решетку или на виселицу? — Его вопрос, тихий, но четкий, разорвал нежную ткань тишины. Ну вот, а так хорошо было. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

— Ты же все узнал, — выдохнула я после некоторой паузы, которая была нужна, чтобы собраться с мыслями. Воздух в комнате, еще недавно такой горячий и плотный, вдруг показался зябким. Я потянулась к одеялу, пытаясь укрыться от внезапно нахлынувшего холода. — Ты понял, кто такой Адамарт?

— Это было сложно не понять, особенно когда он сказал, что знает, кто я, — усмехнулся он, но в его усмешке не было веселья. — Поверить было сложнее.

— Ну вот и вывод, — горько хмыкнула я, утыкаясь в него носом, чтобы вдохнуть его запах — теплый, пряный, знакомый. — Он мой наставник, я его ученица, которая следовала за ним несколько лет. Моих поступков вполне хватает на несколько пожизненных.

— Ты убивала? — Он повернулся ко мне, и его взгляд стал прямым и тяжелым. В глубине его глаз, цвета старого золота, читалось беспокойство, напряженное ожидание. Это для него было действительно важно.

— Нет, — я зажмурилась и замотала головой, словно отгоняя наваждение. Кожа на плечах внезапно покрылась мурашками. — Никогда. Но я много их видела.

Повисло молчание, густое и давящее. Я считала удары своего сердца, вжимаясь в него в ожидании его реакции, впитывая тепло его кожи, как единственную защиту от надвигающейся бури. Тени в углу комнаты казались глубже, а свет луны — более пронзительным.

— Кого вы обворовывали? — последовал следующий вопрос, вырвавшийся почти что шепотом.

— Богачей. Зарвавшихся аристократов, — голос мой дрогнул, прорвалась давно копившаяся горечь. — Мы тыкали их ювелирно-величественные носы в их же тупость и тщеславие.

Возможно, мне следовало сказать это иначе, подобрать другие, менее ядовитые слова, но я не смогла. Внутри все переворачивалось от тех эмоций, что заставляли снова и снова идти на дело.

— Что ж, это лучше, чем я мог ожидать, — вдруг улыбнулся принц, чем поверг меня в шок. Уголки его глаз лучисто сморщились, и в них заиграли теплые искорки.

— А? — я подняла на него округлившиеся глаза в ожидании пояснений.

— Я заволновался, когда услышал ваш разговор с Эрниссоном, — сказал он на эльфийском!

У меня пропал дар речи. Я резко села и уставилась на него, тщетно пытаясь осознать услышанное. Никак не получалось в голове сложить две вещи: темно-эльфийский и принца. Откуда он узнал этот язык? Он шпион? Ну, это уже мои бредовые мысли. Комната поплыла перед глазами, и я схватилась за одеяло, чтобы вернуть равновесие.