Путь целительницы, или хочу уюта

Глава 29. За пределами разума

Я открыла глаза, и сознание заплескалось в смятении. Не было ни стерильной белизны палат, ни привычного больничного гула. Вместо этого я оказалась на краю обшарпанной деревянной лестницы, ведущей в гостиную небогатого, но уютного дома. Воздух был густым и сладковатым, пахнул пылью, старой бумагой и едва уловимыми нотами засохшей лаванды. Обои, когда-то украшенные ярким, незамысловатым узором, поблекли до оттенков чайной розы и выцветшей охры и местами отклеивались, обнажая потрескавшуюся, словно старый пергамент, штукатурку. Деревянный пол, испещренный зазубринами и потертостями, под ногами отзывался глухим, усталым скрипом на каждое движение. Свет от тусклых ламп в абажурах из пожелтевших кружев оставлял в бархатной тени углы и дальние участки коридора, выхватывая из мрака лишь одну комнату.

Там, в расплывчатом кольце света, на диване с облезлой бархатной обивкой цвета увядшего вина сидела девушка. Была ли она красивой? Скорее, милой, но какой-то угасшей, словно акварельный рисунок, оставленный на солнце. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, были небрежно собраны в растрепанный пучок, из которого выбивались шелковистые пряди, отсвечивавшие в полумраке тусклым золотом. Ее кожа была бледной, почти фарфоровой, сквозь которую проступали голубоватые прожилки на висках. Взгляд, тусклый и отсутствующий, был устремлен в раскрытую книгу, но явно не видел ни букв, ни строчек. Худое, почти хрупкое тело тонуло в скромном, немодном платье из ситца в мелкий блеклый цветочек, видавшем лучшие времена.

Вдруг в комнату вошел юноша. На несколько лет старше, с лицом, отмеченным усталостью, но все еще сохранявшим черты былой резкости. Его усталые глаза цвета осеннего неба смотрели спокойно и грустно. Он был одет в простую, поношенную рубашку и брюки, выцветшие от многочисленных стирок. Он без слов подошел к дивану, тяжело опустился рядом, и пружины жалобно вздохнули. Девушка подняла на него глаза, и по ее бледным щекам, словно роса по стеклу, покатились бесшумные, обжигающие слезы. Он не сказал ничего, лишь глубоко, с грузом всей их общей жизни, вздохнул, и его крепкие, привыкшие к труду руки обняли ее, притянув к себе, в безопасную гавань своего плеча.

— Мы со всем справимся, — прошептал он так тихо, что слова почти утонули в густой тишине комнаты, и его губы, шершавые и теплые, коснулись ее лба в беззвучном, дышащем бесконечной нежностью поцелуе.

В ответ она лишь безнадежно, сдавленно всхлипнула, уткнувшись лицом в грубую ткань его рубашки.

От этой сцены у меня комом, тяжелым и горячим, подступило к горлу, а на глаза навернулись предательские слезы. Было невыносимо больно смотреть на эту немую тоску, эту обреченную нежность. Я хотела отвернуться, закрыть глаза — что угодно, лишь бы не видеть, — но тело не слушалось, застыв в оцепенении.

И в этот миг они замерли, а затем резко, с пугающей, почти мистической синхронностью, повернули головы в мою сторону. У меня сердце упало в пятки, а дыхание перехватило, словно тугой удавкой. Мне до смерти не хотелось, чтобы они знали, что я, пусть и случайно, подсмотрела их миг горькой слабости.

Я моргнула, а потом и вовсе зажмурилась, но когда открыла глаза, картина поменялась. Теперь я оказалась в чьей-то комнате, похожей на детскую, которая тоже выглядела весьма скромно, но была до краев пропитана любовью, нежностью и вниманием. Кровать была аккуратно заправлена покрывалом в мелкий розовый цветочек, а на взбитой подушке покоилась кукла в платьице, сшитом, казалось, из обрезков той же ткани. Рядом на тумбочке из светлого дерева лежала потрепанная книжка со сказками, где между страниц торчала самодельная закладка-лягушонок, чтобы не забыть, на каком месте остановились. Стены были украшены рисунками: сначала это были детские каляки-маляки, но выше уже проступали более уверенные, умелые штрихи — значит, ребенок рос, и с ним занимались. Воздух здесь пах иначе — свежим бельем, восковыми мелками и сладким детским дыханием.

Сердце снова защемило. Только теперь — от щемящей нежности. Кто бы ни были эти люди, они явно окружали своего ребенка безграничной заботой.

На стене я заметила небольшую деревянную рамочку, где был вставлен потускневший от времени снимок. На нем — та самая пара, которую я видела буквально недавно, но теперь их лица, хоть и уставшие, светились тихим, ошеломленным счастьем. Они бережно держали на руках крошечный сверточек в кружевном одеяле с розовыми цветочками. Судя по покрывалу, кукле и рисункам на стенах с обилием сердечек и принцесс, — девочку.

У меня начали закрадываться смутные, пугающие догадки, но оформиться в готовую мысль они пока не могли, отскальзывая. Поэтому я лишь продолжала все рассматривать, впитывая каждую деталь, пытаясь понять, что же я тут делаю и чьи это призрачные воспоминания встают передо мной.

Сзади раздался шум, который заставил меня обернуться, и меня снова выкинуло из места, погружая в совершенно новое.

Это был явно тот же дом, но теперь он выглядел богаче, ярче, новее. Стены, когда-то покрытые блеклыми обоями, теперь были перекрашены в теплые, медовые оттенки, а по полу стелился мягкий, ворсистый ковер, в котором тонули ноги. В воздухе витал аромат воска и свежей выпечки.

Я сбежала по лестнице вниз и зашла в какую-то комнату, где с одной стороны все было завалено бумагами и чертежами, а с другой — стояли полки, уставленные склянками с зельями и пучками засушенных трав. Там над каким-то дымящимся составом трудился уже не юноша, а мужчина, черты лица его стали более резкими, но взгляд остался прежним, особенно когда он посмотрел на меня. Его волосы были слегка тронуты сединой у висков, а у уголков глаз залегли лучики морщин.

В этот раз воспоминание, а это именно оно, не уплыло. Мои губы, вопреки моей воле и желанию, растянулись в широкой, беззаботной улыбке.

— Привет, папочка, — произнесла я и не я, совершенно незнакомым, звонким и высоким голосом. Детским.

— Привет, солнышко, — тут же просиял мужчина, который являлся, видимо, моим отцом, но конкретно я к нему ничего не испытывала и смотрела настороженно, хотя другая я уже бежала к нему в распахнутые объятия.