Путь целительницы, или хочу уюта

Глава 30. Просветление

— Как они могли узнать? — следующее воспоминание нахлынуло, едва я успела мигнуть, ворвалось в сознание без спроса, как холодный сквозняк в раскрытое окно. Хотя с прошлого момента прошло совсем немного времени, было заметно, будто дом выцвел, утратил былую живость красок, будто кто-то вымыл стены серой акварелью. Ещё вчера стены, пахнущие свежим деревом и домашним теплом, теперь казались серыми, безжизненными, будто из них вытянули саму душу. Воздух стал тягучим, густым от тревоги, пропитанным скрытым отчаянием, дышать им было тяжело, каждый глоток обжигал легкие предчувствием, оставляя на языке привкус металла и пыли. Прошло не больше пары часов, но жизнь и радость уже угасли, уступая место унынию и страху, будто сама тень над домом сгустилась, нависла тяжёлым, удушающим пологом, скрывающим последние проблески надежды.

Они сидели на кухне, прижавшись друг к другу, и шептались при магическом огне, который едва развеивал тьму, отбрасывая на стены трепещущие золотистые блики, похожие на пляску испуганных светляков. Но даже они не могли сделать атмосферу по-настоящему светлой — лишь подчёркивали бледность лиц и дрожь в глазах, в которых читалась неподдельная растерянность, глубокая, как ночь за окном. За ними моя маленькая версия наблюдала, притаившись за углом полюбившейся ей лестницы. Её резные перила и ступени, обычно такие уютные, теперь казались холодными, враждебными, а щели между балясинами открывали слишком откровенный, почти шпионский вид на кухню, на сгорбленные спины родителей, на их пальцы, сплетённые в немом отчаянии.

Я чувствовала, что что-то не так — точнее, та, другой я, ещё не понимала всего, но уже сжималась от тяжёлого предчувствия, леденящего душу, сковавшего всё тело невидимым морозом. Всё изменилось, причём так резко, что голова шла кругом. Родители боялись — это читалось в каждом жесте, в каждом взгляде, устремлённом в пустоту, будто они пытались разглядеть в ней ответы на не заданные вопросы. После того разговора они просто быстро, почти торопливо, уложили меня спать, но их поцелуи были холодными, а руки — дрожащими, словно от озноба, а их улыбки казались натянутыми, ненастоящими, как маски. Непоседливый ребёнок не мог оставаться в стороне — ведь до этого мама с папой всегда обсуждали всё с ним, сажали на колени, гладили по голове. А теперь… Теперь они сидели там, внизу, чужие и испуганные, отгороженные стеной внезапно свалившейся на них беды, невидимой, но оттого не менее страшной.

— Вызвали какого-то алхимика, — прорычал отец, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а кожа натянулась, будто готовая порваться, обнажая тонкие синие прожилки вен. Да и сам он будто постарел на десять лет за эти часы: морщины легли глубже, плечи ссутулились под невидимым грузом, а в глазах погас огонь, который я так любила, оставив после себя лишь пепелище усталости. Мама выглядела не лучше — её изящные пальцы беспомощно теребили край фартука, сминая ткань в трясущихся ладонях, а слёзы катились по щекам, оставляя мокрые, солёные следы, словно ручьи, размывавшие её обычную умиротворённость.

— И что теперь делать? — всхлипнула она, не сдерживая эмоций. Голос её дрогнул, и это прозвучало как последний гвоздь в крышку нашего прежнего, такого надёжного мира, хруст ломающихся скреп.

— Собираем всё, что успеем, и уезжаем отсюда до утра, — слова отца прозвучали как удары молота — беспощадные, оглушающие, не оставляющие места ни надежде, ни сомнениям, разрезающие тишину лезвием решимости.

Изо рта мамы вырвался какой-то непонятный, приглушённый звук, пробирающий до мурашек, до самых кончиков пальцев, похожий на стран животного, попавшего в капкан. Я никогда не слышала, чтобы она так делала. Это выглядело как максимальное, бездонное отчаяние, выворачивающее душу наизнанку.

— Ничего, ничего, — папа обнял свою жену и начал покачивать, словно укачивая ребёнка, его пальцы впивались в её плечи, пытаясь передать хоть крупицу тепла. — Мы всё начнём заново, со всем справимся, помнишь?

— Помню, — всхлипнула она, схватившись за ткань его одежды, носом уткнулась в его шею, ища хоть каплю утешения, вдыхая знакомый запах, который теперь пахёл страхом.

И снова круговорот картинок, а после — резкая остановка, будто плёнка в проекторе порвалась на самом интересном месте.

Мы в новом городе, стоим напротив небольшого, но уютного домика, который мне очень нравится. Его стены были выкрашены в тёплый, солнечный жёлтый цвет, а на оконных ставнях вились замысловатые резные узоры, напоминающие сплетённые ветви деревьев. Даже мама с папой выглядели воодушевлёнными, их лица на мгновение снова стали светлыми, словно на них упал лучик надежды, оттеснив тени прошлого. Дальше было заселение, мы осваивались, а через некоторое время папа снова стал принимать пациентов, и всё снова вернулось на круги своя. Я снова ему помогала, ассистировала, несмотря на весьма юный возраст, но родителей это не смущало, из-за чего я чувствовала себя дико важной и взрослой, будто держу в руках нити чьих-то судеб.

Казалось, что наша семья стала только крепче и счастливее. Нас быстро приняли жители этого города, я даже завела друзей, с которыми мы бегали по узким, извилистым улочкам, прятались в тенистых садах и делились детскими секретами, шептались под звёздным небом. Но долго это не продлилось. Началась какая-то заразная болезнь, и мы с отцом стали много времени уделять пациентам, работая почти круглосуточно. Дни сливались в одно долгое бдение, наполненное запахами целебных трав, горьких зелий и тревожными шёпотами, пробивающимися сквозь стены нашего дома. Но при этом наша семья озолотилась — деньги текли рекой, хотя истинной радости это не приносило, лишь липкую, фоновую тревогу, будто под кожей постоянно ползали мурашки.

А потом нам снова пришлось переехать.

Это было ударом под дых, особенно для меня, но делать нечего. Я спрашивала у отца, в чём дело, но он лишь отшучивался и ничего не говорил, а я была слишком мала, чтобы настаивать, чтобы докопаться до сути, до той правды, что пряталась за его усталой улыбкой.

И снова новый город. Зима. Папа пока не начал приём новых клиентов, просто возился в своей лаборатории, не пуская туда никого, даже меня, своего верного помощника. Мама делала вид, что всё нормально, и тоже умалчивала, максимум, что она говорила, — что некоторые люди начинают завидовать таланту отца и желают сделать ему плохо, и в её глазах плавала тень, которую я тогда приняла за печаль.

Я же скучала. Друзей тут не было, не успела их ещё завести, поэтому своё время приходилось проводить за книгами, которых у меня было достаточно, читать я научилась уже достаточно давно, и страницы стали моим убежищем, моим окном в другие миры.

А ещё меня манила его тайная лаборатория. Это стало моим наваждением, тем самым запретным плодом, который неудержимо хотелось вкусить, и в итоге я решилась на вылазку, на предательство его доверия.

Ночью я провела операцию по добыванию ключа, а потом, затаив дыхание, пробралась в тайное местечко. Его комната встретила меня знакомым густым ароматом сушёных трав, старой бумаги и чего-то ещё, едва уловимого и горьковатого — запахом знаний и секретов, витающим в воздухе, как дымок от погасшей свечи. С момента моего последнего пребывания в его лаборатории почти ничего не изменилось. Посередине стоял массивный деревянный стол, заваленный свитками и причудливыми склянками, в двух концах комнаты возвышались стеллажи, до самого потолка забитые книгами, пыльными фолиантами и аккуратно расставленными банками с зельями и травами. Что тут могло быть настолько запретного, я понять не могла, но сердце уже начало учащённо биться, предчувствуя недоброе.

Пройдясь по комнате на цыпочках, я так ничего и не уяснила, подошла к столу и увидела папину тетрадь — толстый, переплетённый в потёртую кожу том с потрёпанными уголками, хранящий в себе тайны, которые, как я потом поняла, лучше бы оставались скрытыми. Не удержавшись от соблазна, я взяла её в руки. Кожа обложки была шершавой и прохладной, будто впитавшей в себя весь холод его обмана.

Страницы, пожелтевшие от времени, испещрённые аккуратным, но поспешным почерком отца, шелестели, будто что-то пытались мне рассказать, когда я осторожно их перелистывала, и этот шелест казался зловещим шёпотом в тишине комнаты. В воздухе повисло густое напряжение, будто сама комната затаила дыхание, ожидая, что же я обнаружу.

Читать его буквы было непривычно, в книгах всё было понятнее, но после некоторых строчек мне удалось приноровиться к его почерку. Сначала было неинтересно — ингредиенты для лечебных зелий, сухие заметки, описания опытов... слова сливались в однородную массу, не неся в себе ничего, кроме скуки.

А потом я дошла до середины книжечки, и тут моё сердце начало медленно, неумолимо сжиматься в ледяном тиске. Строчки складывались в слова, которые разрывали мою жизнь на тысячи маленьких, острых и болезненных осколков. Лжи. Мой папа не был хорошим лекарем, его скромные навыки или знания не привлекали никого и не внушали доверия, поэтому мы жили бедно, впроголодь, ютясь в старом доме с протекающей крышей. Но потом он создал искусственную болезнь... Дальше он описывал, как она действует на крыс, а потом и на людей, описывал, как они заражаются, болеют, теряют надежду, пока обходят всех лекарей города, но в итоге приходят к нему. И после этого его ждал головокружительный успех, а он думал, как же её оптимизировать, а то ингредиенты выходят дорогими для её создания и её же лечения.

Кто-то стал догадываться, взял образец крови больного и понял, что что-то тут не так. Поэтому нам пришлось срочно, под покровом ночи, бежать. И мама знала. Знала и поддерживала его все эти годы, была его сообщницей, её руки тоже были испачканы этой грязью.

Глаза уже болели от непривычных слов, букв и долгого чтения, но остановиться я не могла, сама не понимая почему, будто меня влекла какая-то тёмная сила, заставляющая смотреть в бездну. Тогда я осознала, что папа не спаситель. Он сам все подстраивал, заражал их, а потом спасал. Болезнь не заразная. Он добавлял ее в источник с водой. В колодцы, озера, водохранилища, которыми поливали поля. Его слова были точными, расчётливыми, лишёнными всякой жалости, будто он описывал эксперимент над насекомыми, а не над людьми.

Это было ужасно.

Несчастные думали, что это заразная болячка, запирались в домах, пытались хоть как-то избежать этого, но если у них одна вода на всех, то шансов не было, они были обречены с момента, когда он решал, что этот город станет его новой игровой площадкой.

И сейчас он снова изменял болезнь. Чтобы люди не заметили закономерностей. Другие симптомы, другие способы лечения. Тогдашняя я читала это и ужасалась, а нынешняя я умирала от ужаса и неверия, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Эти симптомы, что он описывал, предполагал, какие они будут.... и они те же, что и сейчас в нашем городе. В Норфилде. То же безразличие к жизни, та же медленная, изматывающая слабость.

Злые слезы побежали по щекам, горячие и солёные, оставляя на коже огненные дорожки. А я ведь только поверила, что у меня могла быть хорошая семья, любящая, заботливая, честная... Но меня с головой окунули в другую правду, настолько грязную и отвратительную. Но почему я оказалась на улице? И почему болезнь вернулась спустя столько лет?

А тем временем та я дрожащими руками, пальцы которых стали вдруг ватными и непослушными, положила дневник на стол, ровно туда, откуда взяла, вышла из комнаты, заперла ее на ключ, который вернула отцу и побежала в свою комнату, спряталась под одеяло, тихо там заплакав, заглушая рыдания в подушку, в которую когда-то зарывалась со смехом.