Путь целительницы, или хочу уюта

Глава 31. Прошлое и настоящее

На следующий день я ходила сама не своя, будто сквозь густой, непроглядный туман, который застилал не только глаза, но и разум. Мысли путались, цеплялись друг за друга и безнадежно расползались, а мир вокруг потерял свои краски, выцвел до серо-болотных, грязных тонов. Все звучало приглушенно, глухо, точно доносилось из-за толстого слоя ваты или из-за толстого, непроницаемого стекла.

Девятилетняя девочка оказалась на удивление сообразительной, но придумать, что делать в этой невыносимой, давящей ситуации, она не знала. Единственным спасением ей показалось молчание — лишь в гнетущей, звенящей тишине можно было пытаться думать, собирать разрозненные и пугающие обрывки мыслей в нечто целое, в страшную картину, которую она теперь не могла игнорировать.

Украсть дневник? Нет, нельзя и нет смысла. Я сжимала кулаки под столом, до белизны костяшек, с маниакальной четкостью представляя, как подхожу к тяжелой, темной двери отцовского кабинета. Папа долгие годы трудился над своим детищем. Он легко сможет воссоздать все свои кошмарные записи по памяти, а вот наше доверие, хрупкое, как тонкий фарфор, разобьется вдребезги, и осколки уже не склеить. Этого делать было нельзя.

Значит, уничтожить «заразу» или украсть ее — эти варианты тоже отпадали, оставляя за собой лишь горький, металлический привкус бессилия на языке.

А мысль рассказать кому-то вызывала дикий, животный страх разоблачения. Или, что еще страшнее, недоверия. А если и поверят, что мой папа — отравитель, за ним придут. И за мамой, которая все знала и молчала. А что будет со мной? Куда я денусь? Кто мне поверит?

Да и что вообще может сделать девятилетний ребенок против взрослого, жестокого и страшного мира? Только наблюдать, бояться и молчать, затаив дыхание, став невидимым свидетелем.

Изменения первой заметила мама. Ее взгляд, обычно теплый и мягкий, как летнее солнце, стал пристальным, внимательным и настороженным. За завтраком она ласково коснулась моего лба прохладной ладонью, спросив, не заболела ли я, а потом пыталась выпытать причину моего подавленного состояния, вкрадчивым, медовым голосом предлагая «поделиться тревогой». Но я теперь и ей не доверяла. Я знала. Я видела, как она вместе с отцом, они скрывают эту ужасную тайну, молчат и поддерживают друг друга в этом молчании, став одной сплоченной командой, не спросив моего мнения, не посвятив меня ни во что.

Но… С другой стороны, он же хотел просто прокормить семью. Я ведь помню наш старый дом. Ветхий, с отклеивающимися по швам обоями, пропахший сыростью, плесенью и безнадежностью. Помню несчастную, вечно уставшую маму и постаревшего, осунувшегося отца, сгорбленного под грузом забот. И я помню, как все изменилось после. Как с появлением денег расцвели родители, засверкал свежей краской и новыми шторами оживший, наполненный светом дом. Мы стали сытыми, одетыми, счастливыми. Папа просто хотел, чтобы с нами все было хорошо, и сделал это так, как смог. Как считал нужным.

Маленькую меня разрывало на части от этих противоречивых мыслей, от любви и ужаса, от благодарности и омерзения.

Меня захлестывали чувства, что бушевали внутри, словно ураган. Они прорывались наружу в самые неподходящие моменты: когда я безучастно смотрела в запотевшее от дыхания окно, или когда мама звала ужинать. Особенный, леденящий душу страх накатывал свинцовой волной, когда приходили новые, пока еще немногочисленные клиенты. Я боялась до тошноты, до спазмов в животе, что снова начнется эта «зараза», что к нашему порогу снова приползет одержимая толпа, а потом последует новый побег, новый переезд. Не хочу. Не хочу больше бежать. Хочу тишины и покоя, чтобы мир снова стал простым, понятным и безопасным.

И зачем я полезла в этот чертов папин кабинет? Почему его не послушалась?

Прошло несколько дней моего угрюмого молчания. Родители решили, что я так плохо перенесла переезд, и старались меня всячески отвлечь и выводить на улицу, играли со мной, гуляли и усердно знакомили с новыми соседями и их детьми. Это помогало, но ровно до того момента, пока я не вспоминала, что скоро отец снова устроит диверсию и нас ждет очередной побег, так что заводить друзей и обживаться в этом доме будто бы не имело смысла.

Как-то ночью у нас сработала сигнализация. Я проснулась от пронзительной, магической трели, в это время в комнату уже вбежала испуганная мама, с лицом, искаженным ужасом. Она начала быстро, почти грубо натягивать на меня одежду поверх пижамы, что-то крича, но я ничего не могла понять из-за оглушительного грохота, наполнившего дом, из-за криков, взрывов магии и чужих, хриплых стонов.

Мама тоже начала колдовать, судорожно взмахивая свободной рукой и постоянно оглядываясь на нашу дверь. Ее лицо было мокрым от слез, а руки дрожали так, что ей с трудом давались заклинания.

— Амин, когда я скажу «беги», ты побежишь, поняла? — она схватила меня за плечи и сильно тряхнула, чтобы я очнулась и обратила на нее внимание.

Добившись от меня кивка, она распахнула окно. Ледяной зимний воздух тут же ворвался в комнату, пробрал до костей. Мама сорвала с кровати простыню, скомкала ее и, привязав к ножке кровати, приказала мне спускаться. Я ничего не понимала, заливаясь тихими, безутешными слезами, надеясь, что все обойдется, но взрывы и ругань внизу не прекращались, становясь только громче.

Едва мои ноги коснулись мерзлой, колкой земли, я посмотрела наверх, ожидая, когда начнет спускаться мама. Она внимательно следила за мной из окна, но в этот момент в доме все стихло. Слишком резко и зловеще. Лицо мамы посерело, стало восковым, безжизненным.

— Беги, — прошептала она едва слышно, почти синими от холода и страха губами. Потом сфокусировала на мне полный отчаяния взгляд и закричала, разрывая тишину: — БЕГИ!

И я побежала. Неслась по колючему, хрустящему снегу, не разбирая дороги, пока в легких не стало обжигающе больно, позже перешла на шаг, спотыкаясь и плача, но вскоре уже ничего не помнила.

Так и бродила в ночи, пока не наткнулась на высокого мужчину в темном капюшоне, которому стала небезразлична судьба девочки, он и отвел ее в тускло освещенную таверну.